ББК 60.54 Р41

Данное издание выпущено при поддержке благотворительной

организации Институт «Открытое общество» (Фонд Сороса)

в рамках Женской Сетевой программы.

Репина Л.П.

Р 41 Женщины и мужчины в истории: Новая картина европейского прошлого. Очерки. Хрестоматия. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2002. — 352 с.

В книге рассмотрены становление и развитие женских и гендер-ных исследований в историографии — весьма заметное социальное и культурное явление современности, а также представлены наиболее значимые результаты гендерно-исторических исследований, заставившие во многом пересмотреть сложившуюся в историографии картину европейского прошлого. Используется конкретно-исторический материал, относящийся к истории крупнейших западно-европейских стран, а также проводится сопоставление данных по разным регионам Европы. Особое внимание уделяется переломным эпохам европейской истории. Намечены открывающиеся перед историками перспективы реинтерпретации европейского прошлого с учетом гендерного измерения.

В книге содержится обширный образовательный компонент, учитывающий потребности современного исторического знания: представлена учебная программа специального курса, имеющего целью раскрыть теоретические предпосылки, исследовательские подходы, методологические поиски и результаты конкретных исследований по основным направлениям и сюжетным узлам гендерной истории Европы. Включен значительный объем текстов источников по гендерной истории и обширная систематизированная библиография, которая будет полезна и специалистам, и тем, кто делает первые шаги в огромном исследовательском поле гендерной истории.

ОТ АВТОРА

Представляемая на суд читателей книга — результат многолетних исследований. С проблематикой истории женщин и гендерной истории я впервые столкнулась в конце 1970-х гг. в ходе изучения современной историографии и различных направлений в социальной истории второй половины XX в., которые и составляли основной предмет моего научного интереса. В то время тематика женских и, особенно, гендерных исследований выглядела совершенно экзотической и в западной исторической науке, не говоря уже о советской историографии, опирающейся на методологию догматизированного исторического материализма, в которой царил классовый подход и не было места для таких категорий анализа как биологический или социальный пол. За прошедшие четверть века ситуация радикально изменилась, и теперь гендерный подход в социальных и гуманитарных науках, включая историю, обрел не только полноправие, но и популярность. То приращение исторического знания, которым современная наука обязана истории женщин и гендерной истории, переоценить невозможно.

Так или иначе в опубликованных во второй половине 1980 — начале 1990-х гг. работах по социальной историографии второй половины XX столетия, мне довелось затронуть и «женскую» и гендерную историю, которая со временем становилась все более разработанной и методологически оснащенной. Впоследствии интерес к этим сюжетам получил дополнительный импульс в связи с участием в работе над коллективным проектом по истории частной жизни (под руководством Ю.Л. Бессмертного) в середине 1990-х гг. Именно к этому времени и относится замысел этой книги, который, правда, претерпел с тех пор значительные изменения, связанные, главным образом, уже с моей педагогической практикой.

Представляя читателю эту книгу, следует, очевидно, объяснить ее не совсем традиционную структуру. В первой части книги, которая соответствует первоначальному замыслу, передо мной стояли две задачи: с одной стороны, рассмотреть становление и развитие женских и гендерных исследований в историографии тк весьма заметного социального и культурного явления современности, с другой — разработать ключевые аспекты проблемы интеграции гендерного и социального анализа в историческом исследовании. Во второй части представлены наиболее значимые результаты гендерно-исторических исследований, заставившие во многом пересмотреть сложившуюся в историографии картину европейского прошлого. При этом используется конкретно-исторический материал, относящийся кистории крупнейших западно-европейских стран, а также проводится сопоставление данных по разным регионам Европы. Особое внимание уделяется переломным эпохам европейской истории.

Конечно же, речь не идет о сколько-нибудь систематическом и последовательном изложении того поистине необъятного материала, который уже сегодня не умещается даже на страницах многотомных обобщающих изданий. Мне представлялось целесообразным в более концентрированной форме наметить довольно крупными мазками открывающиеся перед историками перспективы реинтерпретации европейского прошлого с учетом гендерного измерения.

Обобщая в этой книге свои изыскания в области проблематики и методологии женской и гендерной истории 1980— 1990-х гг., я одновременно ставила перед собой задачу разработать определенную модель учебной программы специального курса, имеющего целью раскрыть теоретические предпосылки, исследовательские подходы, методологические поиски и результаты конкретных исследований по основным направлениям и сюжетным узлам гендерной истории Европы.

Окончательная структура книги сложилась именно с учетом потребностей учебного процесса. К сожалению, традиционный консерватизм исторической профессии «прирастает» еще и консерватизмом образовательной системы. Поскольку введение в образовательные программы соответствующих специальных курсов (как и введение гендерного измерения в программы общих учебных курсов по историческим дисциплинам) наталкивается на серьезные трудности не только организационного, но и — что весьма важно — концептуального характера, я попыталась предложить один из возможных и, на мой взгляд, перспективных вариантов их методического решения, построенный на комбинации теоретического, историографического и проблемно-хронологического подходов (см. Часть III).

Педагогическая практика выявила насущную необходимость соединить историографический анализ с разбором оригинальных текстов, а для этого — обеспечить курс доступным комплексом первоисточников. В целях более эффективной организации учебного процесса (в том числе семинарских занятий, а также самостоятельной работы студентов) в книгу включена хрестоматия, в которой собраны тексты (или фрагменты текстов) разнохарактерных источников, отражающие главные аспекты гендерной идеологии, гендерной социализации, гендерного сознания в их историческом развитии. Кроме того, в книгу включена обширная систематизированная библиография, которая, надеюсь, будет полезна и специалистам, и тем, кто делает первые шаги в огромном исследовательском поле гендерной истории.

Завершая работу над книгой, пользуюсь случаем выразить глубокую благодарность А.Л. Ястребицкой, Г.И. Зверевой, а также всем коллегам из Семинара по истории частной жизни за их доброжелательные отклики, конструктивные советы и критические замечания: без них эта книга была бы совсем другой или, быть может, вовсе не состоялась. Я также признательна А.Г. Суприянович за помощь в подборе источников.

Очерки

Часть I Женские и гендерные исследования в истории

Глава 1. «Пол» или «род»: от истории женщин к гендерной истории

История женщин как часть междисциплинарного научного направления — так называемых «women's studies» («женских исследований») сформировалась на Западе в конце 1960 — начале 1970-х годов.

Конечно, «женская тема» в историографии заявила о себе гораздо раньше — уже в конце XIX в. в связи с первой волной феминизма. Книги по истории женщин публиковались и в 1930—1950-е гг., но они, как правило, были посвящены жизнеописаниям узкого круга женщин, сыгравших выдающуюся роль в политических событиях или внесших заметный вклад в историю культуры, а обобщающие работы, не имея фундамента специальных исследований, носили откровенно публицистический характер. Бурные общественно-политические процессы 1960-х гг. придали женскому движению небывалую силу. В его рамках новый импульс получило стремление придать феминистскому сознанию собственную историческую ретроспективу: подобно другим гуманитариям и обществоведам, избравшим объектом своих изысканий женщину — в семье и на производстве, в системах права и образования, в науке и политике, в литературе и искусстве, многие молодые историки стран Западной Европы и Америки стали заниматься историей женщин, обоснованно полагая, что изучение прошлого, как и анализ современности, должно опираться на информацию, касающуюся обоих полов.

Сначала их исследования, призванные восстановить спра-

ведливость в отношении «забытых» предшествовавшей историографией женщин, воспринимались научным сообществом скептически, причем не только историками-традиционалистами, но и многими социальными историками, не признававшими за различиями пола определяющего статуса, аналогичного таким ключевым инструментам социальной детерминации, как класс или раса. Но этот гиперкритицизм лишь подливал масло в огонь борьбы против «мужского шовинизма» и стимулировал развитие «женской истории», причем особенно в ее радикально-феминистской форме.

В этом контексте существенный смысл имело различение понятий «истории женщин» (или «исследования о женщинах»)и «женской истории» («женские исследования»), причем в последнем акцентировалось значение жизненной практики, «включение женского жизненного опыта в рамках социальной и культурной действительности как основы научной работы», роль научно обоснованных высказываний, способных «объяснить неравные общественные позиции женщин и мужчин»¹. Это важное различие исходило из необходимости учета познавательного интереса, намеренного устранения «нейтральности» исследователя и отказа всем общественнонаучным теориям в их претензиях на универсализм.

Однако параллельно с этим шел активный теоретический поиск и процесс «академизации феминизма», который постепенно привел к прочной институционализации нового направления в общественных и гуманитарных науках. Поворот в общественном и профессиональном сознании, который произошел во второй половине 1970-х гг., снял множество преград субъективного толка. К началу 1980-х гг. высшие учебные заведения западных стран, включившие в свои программы курсы женской истории, насчитывались уже сотнями, а многие десятки из них предоставляли студентам возможность специализироваться в этой области².

В то же время нельзя не отметить, что вхождение «женской истории» (а она именно и воспринималась как сугубо женское и дилетантское занятие) в академическую науку отнюдь не напоминало «триумфальное шествие». Сами обстоятельства рождения «истории женщин» на волне сексуальной революции, неослабевающее идейное влияние на нее феминистского и леворадикального движений, длительный период «непризнания» и полумаргинального существования во многом определили особый, сплоченный характер складывавшегося внутринаучно-го сообщества. Ярко выраженный «феминистский акцент» не только способствовал его самоопределению, но и создал тот дух «изоляционизма и кастовости», преодоление которого столкнулось с серьезными трудностями и до сих пор еще не завершено.

За последние двадцать лет история женщин пережила невероятный бум. Историки не только проанализировали судьбы женщин прошлого и исторический опыт отдельных общностей и социальных групп, но и соотнесли эти индивидуальные и групповые истории женщин с общественными сдвигами в экономике, политике, идеологии, культуре. Со временем ставились все новые проблемы, разрабатывались специфические категории и понятия. Разработка проблематики, методологии и концептуального аппарата «истории женщин» (как, впоследствии, и гендерной истории) осуществлялась благодаря широкому междисциплинарному сотрудничеству в рамках «women's

studies» представителей всех социально-гуманитарных наук, теоретиков и практиков феминистского движения.

В целом, в «истории женщин» можно условно выделить три направления, каждое из которых отражает одну из стадий ее развития и одну из сторон ее нынешнего многоликого образа. Принципиальные отличия между ними выступают в формулировке исследовательской сверхзадачи.

В первом, раньше всех сформировавшемся направлении, цель познавательной деятельности интерпретировалась как «восстановление исторического существования женщин», «забытых» или «вычеркнутых» из официальной «мужской» историографии (именно эта установка — написать особую «женскую историю» — господствовала до середины 1970-х гг.). Приверженцам этого направления удалось раскрыть многие неизвестные страницы истории женщин самых разных эпох, народов и регионов, но такой описательный подход очень скоро обнаружил свою ограниченность: он мог привести к созданию так называемой «her-story» («ее истории»), обреченной в лучшем случае на параллельное существование с той, по существу дискриминировавшей женщин, историографией, которую феминисты небезосновательно называли «his-story» («его историей»). Без последовательной ориентации на совмещение двух отмеченных версий истории в единую интерпретацию, в отсутствие необходимых для этого теоретических схем и специальной исследовательской программы, возникали новые барьеры, которые лишь усугубляли изолированное положение «женской истории»³.

Представители второго направления, которое выдвинулось на первый план во второй половине 1970-х гг., видели свою задачу в изучении исторически сложившихся отношений господства и подчинения между мужчинами и женщинами в патри-архатных структурах классовых обществ. Они стремились связать «женскую историю» с историей общества и объяснить наличие конфликтующих интересов и альтернативного жизненного опыта женщин разных социальных категорий, опираясь на феминистские теории неомарксистского толка, которые вводили в традиционный социально-классовый анализ весомый фактор различия полов и определяли статус исторического лица как специфическую комбинацию индивидуальных, половых, семейно-групповых и классовых характеристик.

В этой интерпретации способ производства и отношения собственности оставались базовой детерминантой неравенства между полами, однако ее воздействие осуществлялось опосредованно — через определенным образом организованную систему прокреации и социализации последующих поколений в той или иной исторической форме семьи, которая могла быть представлена рядом социально-дифференцированных структур-

ных элементов, отражающих классовые или сословно-группо-вые различия⁴.

На рубеже 1970—1980-х гг. феминистская теория обновляется, существенно расширяется методологическая база междисциплинарных женских исследований, предпринимаются целенаправленные усилия для создания комплексных объяснительных моделей, что естественно не замедлило сказаться и на облике «женской истории». Последняя приобретает новое качество в результате теоретического переосмысления предмета исследования и пересмотра концептуального аппарата «женской истории». Это касалось не только понимания диалектического характера связей между неравенством полов и социально-классовой иерархией, но, в первую очередь, самого переопределения понятий мужского и женского с учетом их внутренней дифференцированности и изменчивости. В связи с этим стало возможным говорить о «новой истории женщин». Характеризуя новые подходы во Введении к многотомному обобщающему труду «История женщин на Западе», его генеральные редакторы Жорж Дюби и Мишель Перро писали: «...Женщины, которых мы изучаем, различаются по своему социальному положению, вероисповеданию, этническому происхождению и жизненному опыту. Там, где это уместно, мы пытались рассматривать проблему пола в связи с другими факторами, пересекающими водораздел между полами, такими как класс и раса. Это уже собственно не история женщин, а история отношений между полами... Этот подход также включает в себя повышенное внимание к значениям, смыслам, которое имело понятие «женщины» в разных странах в разные эпохи, к субъективному переживанию исторических изменений женщинами разных социальных групп и слоев, к представлениям о женщинах в обществе и к женской ментальности»⁵.

В 1980-е гг. ключевой специфической категорией анализа становится «гендер», или «пол—род», который еще называют «социокультурным полом»⁶. Этот концепт, альтернативный понятию «пола—секса» был призван подчеркнуть социальный характер неравенства между полами (его социального конструирования) и исключить биологический детерминизм, имплицитно присутствующий в понятии «пола—секса».

Считается, что в отличие от последнего, гендерный статус и, соответственно, гендерная иерархия и гендерно-дифферен-цированные модели поведения не детерминируются однозначно природой (естественные сексуально-репродуктивные различия служат лишь основой, канвой, по которой каждое общество и культура «вышивает» свой собственный рисунок), а задаются всей сложившейся в обществе системой отношений, в которую попадает только что родившийся человек и в которой осуществляется его гендерная социализация. Иначе говоря,

представления о том, что такое мужчина и женщина, какое поведение приличествует каждому из них, каковы должны быть отношения между ними, являются не простым отражением или прямым продолжением их природных, биологических свойств, а представляют собой продукт культурно-исторического развития общественного человека.

Ренате Хоф справедливо указала на то, что с помощью новой аналитической категории была «сделана попытка описать феномен соотношения власти между полами без обращения к ставшему проблематичным постулату общего «женского» опыта или универсального угнетения женщин»⁷.

Но сами по себе гендерные различия, во-первых, не указывают на то, почему отношения между мужчинами и женщинами столь постоянно предполагают господство и подчинение, а во-вторых, не объясняют динамику этих отношений, то есть не отвечают на вопрос, каким образом они складываются, воспроизводятся и трансформируются в разных контекстах повседневности. Следовательно, будучи фундаментальным организующим принципом для описания и анализа различий в историческом опыте женщин и мужчин, в их социальных позициях и поведенческих стереотипах и в чем бы то ни было еще, категория гендера должна быть методологически ориентирована на подключение к более генеральной объяснительной схеме.

Итак, гендерные модели «конструируются» обществом, предписываются институтами социального контроля и культурными традициями. Но одновременно гендерная принадлежность оказывается встроенной в структуру всех общественных институтов, и воспроизводство гендерного сознания на уровне индивида поддерживает, таким образом, сложившуюся систему отношений господства и подчинения, а также разделение труда по гендерному признаку. Понятно, что в этом контексте ген-дерный статус выступает как один из конституирующих элементов социальной иерархии и системы распределения власти, престижа и собственности, наряду с расовой, этнической и классовой принадлежностью⁸. Именно таким образом, в конечном счете, смещение «нервного центра» женских исследований от природных характеристик к социальным взаимосвязям открывает путь к включению отношений между полами во всеобъемлющий комплекс социально конструируемых отношений господства и подчинения.

Из всего вышесказанного отчетливо вырисовываются преимущества гендерного анализа. Интегративный потенциал ген-дерно-ориентированных исследований, конечно, не мог не привлечь тех исследователей, которые уже давно стремились «вернуть истории оба пола»⁹. гендерный подход быстро завоевал множество активных сторонников и «сочувствующих» в среде социальных историков и историков культуры.

Так в 1980-е гг. в рамках «gender studies» («гендерных исследований») рождается гендерная история, все еще связанная нитями преемственности со своей «старшей сестрой» — историей женщин, однако, несмотря на это, дело, конечно, не ограничивалось сменой названия, речь, по сути, шла о радикальной смене исследовательской парадигмы.

Центральным предметом исследований гендерных историков становится уже не история женщин, а история гендерных отношений, т.е. тех самых отношений между мужчинами и женщинами, которые, будучи одним из важнейших аспектов социальной организации, особым образом выражают ее системные характеристики и структурируют отношения между индивидами (в том числе и внутригрупповые), осознающими свою гендерную принадлежность в специфическом культурно-историческом контексте («гендерная идентичность»).

В новом понятии «гендера» сторонники одноименного подхода вполне обоснованно увидели более адекватное средство исторического анализа и эффективное «противоядие» от крайностей постструктуралистских психоаналитических интерпретаций, которые подчеркивали неизменность условий бинарной оппозиции мужского и женского начал, „опирающуюся на преемственность ее глубинных психологических оснований, и сводили объяснение процесса формирования и воспроизведения половой идентичности к индивидуальному семейному опыту субъекта, абстрагируясь от структурных ограничителей и исторической специфики.

В отличие от «чистых психоаналитиков», гендерные историки, которые придают большое значение именно этим последним факторам, исходят из представления о комплексной социокультурной детерминации различий и иерархии полов и анализируют их функционирование и воспроизводство в макроис-торическом контексте. При этом неизбежно видоизменяется общая концепция социально-исторического развития, поскольку она должна включать в себя и динамику гендерных отношений.

Реализация тех возможностей, которые открывал гендерный анализ, была немыслима без его адаптации с учетом специфики исторических методов исследования и генерализации, без тонкой «притирки» нового инструментария к неподатливому материалу исторических источников. Все это потребовало от историков самостоятельной теоретической работы и вызвало бурные дискуссии, причем особую остроту приобрел вопрос о соотношении между понятиями класса и пола, между социальной и гендерной иерархией, между социальной и гендерной мифологией и, соответственно, между социальной и гендерной историей¹⁰.

Основные теоретико-методологические положения гендер-но-исторических исследований в обновленном варианте были сформулированы профессиональным американским историком Джоан Скотт в быстро ставшей знаменитой программной статье «Гендер — полезная категория исторического анализа»¹¹. В трактовке Джоан Скотт это слово не просто «обозначало отказ от биологического детерминизма, подразумеваемого при употреблении таких терминов, как пол или половые различия». Для истории этот момент имел решающее значение, поскольку снимал вопрос о внеисторичности пола, о неизменном «женском начале» — о понятии, порождавшем вечные споры о «природе женщины» и служившем для обоснования ее подчиненного положения.

Еще одним важным атрибутом термина «гендер» являлась акцентация взаимной соотнесенности и взаимоопределенности понятий «мужского» и «женского», из чего следовал вывод о невозможности их изолированного анализа, в том числе исторического. В качестве другого важнейшего признака этой аналитической концепции была отмечена ее нейтральность (в отношении феминизма), что позволяло рассчитывать на академическое признание.

К тому же гендер есть «способ ссылаться на исключительно социальные корни субъективных идентичностей мужчин и женщин», «способ обозначения культурных конструкций — полностью социального происхождения идей о соответствующих женщинам и мужчинам ролях». И далее: «Использование гендера подчеркивает всю систему отношений, которая может включать пол, но не прямо детерминируется полом, как и не прямо детерминирует сексуальность». Задача адаптации новой категории к историческим исследованиям — это задача примирения теории, «которая была выражена в общих и универсальных терминах, и истории, которая была привержена исследованию контекстуальной специфичности и фундаментальных изменений»¹². Джоан Скотт выступила за отказ от «фиксированное™ и постоянства бинарной оппозиции», за «подлинную историзацию и деконструкцию в понятиях половых отличий»¹³.

В определении Джоан Скотт самым отчетливым образом была подчеркнута связь между двумя утверждениями: 1) гендер является составным элементом социальных отношений, основанных на воспринимаемых различиях между полами, и 2) тендер есть первичный способ означения властных отношений¹⁴. Понятие «гендер» было наполнено исключительно емким содержанием и охарактеризовано специфическим сочетанием четырех неразрывно взаимосвязанных и принципиально несводимых друг к другу подсистем. Это, во-первых, комплекс культурных символов, которые вызывают в членах сообщества, принадлежащих к определенной культурной традиции, множе-

ственные и зачастую противоречивые образы (например, Ева и Мария как символы женщины в западном христианстве, а также мифы об очищении и осквернении, невинности и порочности). В историческом анализе этого комплекса поднимаются вопросы: какие символические репрезентации задейству-ются, каким именно образом и в каких контекстах?

Вторая составляющая — это те нормативные утверждения, которые определяют спектр возможных интерпретаций смысловых значений имеющихся символов и находят свое выражение в религиозных, педагогических, научных, правовых и политических доктринах. Эти концепции «обычно принимают форму фиксированной бинарной оппозиции, категорично и определенно утверждая значения мужского и женского, маскулинного и феминного». Они иногда выступают как конкурирующие, альтернативные, но, однако, позиция, которая оказывается доминирующей, объявляется единственно возможной. «Последующая история пишется так, как будто эти нормативные концепции являются продуктом социального консенсуса, а не конфликта»¹⁵.

Третий аспект гендерных отношений — это социальные институты и организации, в которые входят не только система родства, брак, семья и домохозяйство, но и такие гендерно-дифференцированные институты, как рынок рабочей силы, система образования и государственное устройство, все социальные отношения и политические институты, которые в разной степени структурируются гендером.

И наконец, четвертый конституирующий элемент — субъективная гендерная идентичность. Ее определяющая роль состоит в том, что «реальные мужчины и женщины не всегда или не буквально выполняют предписания их общества или наших аналитических категорий. Историкам необходимо, вместо этого, изучить способы, которыми конституируется гендерная идентичность (гендерное самосознание), и отнести свои находки к уже отмеченному ряду сфер деятельности, социальных организаций и исторически специфичных культурных репрезентаций»¹⁶, то есть к первым трем комплексам.

Итак, вопрос исторического исследования состоит фактически в том, какими являются отношения между всеми четырьмя аспектами процесса конструирования гендерного статуса (аналогичная модель может быть построена для любого социального процесса). Собственно гендерная теория опирается на второе утверждение: «гендер есть первичное поле, внутри которого или посредством которого артикулируется власть», причем «концепции власти, хотя могут строиться на гендере, не всегда буквально относятся к самому гендеру...» «Гендер становится включенным в концепцию и конструкцию самой власти в такой степени, в которой эти указатели устанавливают рас-

пределение власти (дифференциальный контроль над материальными и символическими ресурсами или доступ к ним)... Когда историки ищут средства, с помощью которых концепция гендера легитимирует и конструирует социальные отношения, они проникают внутрь взаимной природы гендера и общества и особые, контекстуально конкретные средства, с помощью которых политика конструирует гендер, а гендер конструирует политику (курсив мой. — Л.Р.)»¹¹.

В связи с вышесказанным встает вопрос: если обозначения гендера и власти конструируют друг друга, то как происходят изменения? Ответ Дж. Скотт свидетельствует о плюралистическом видении процесса: «...Изменения могут быть инициированы во многих точках. Мощные политические потрясения, которые свергают в бездну старые режимы и дают жизнь новым, могут модифицировать понятия (и, таким образом, организацию) гендера в поисках новых форм легитимации. А могут и не сделать этого: старые представления о гендере также служат для обоснования новых режимов... Политические (в том смысле, что различные личности и различные значения вступают друг с другом в борьбу за контроль) процессы определят, какой исход будет превалировать. Природа этого процесса, акторов и их действий, может быть определена лишь конкретно, в контексте времени и места. Мы можем написать историю этого процесса только если поймем, что мужчина и женщина — одновременно пустые и переполненные категории. Пустые, потому что они не имеют окончательного, трансцендентного значения. Переполненные, потому что даже если они кажутся фиксированными, они все же содержат внутри себя альтернативные, отрицаемые или подавляемые дефиниции»¹⁸.

Итак, в гендере оказываются инкорпорированными отношения власти: социокультурные различия «мужского» и «женского» (гендерные различия) постоянно создаются и воссоздаются в процессе человеческого взаимодействия как символически, нормативно и институционально оформленное и воспроизводимое гендерным сознанием на уровне индивида неравенство прав и возможностей.

Старая народная мудрость, которая присутствовала (с незначительными нюансами) в фольклоре всех европейских этносов и утверждала, что «внешний мир» принадлежит мужчине, а место женщины дома, задавала индивиду целостную культурную модель, всеобъемлющий образ, который, как и все ему подобные, помогал как-то упорядочивать жизнь, придавая смысл хаотичной и запутанной действительности, воспринимать и толковать переживаемые события, выстраивать свою линию поведения.

Женщины и сегодня, как правило, хорошо знают «свое место» в «мужском мире»¹⁹, поскольку эта фраза лишь резю-

мирует некую совокупность ожидаемых от них характерных черт, эмоций и отношений, а также предписываемых им моделей поведения, которые неизбежно подразумевают соответствующие обязательства, ограничения и запреты. Свою действительную плоть и кровь самая долговечная и прочная из всех иерархических систем — столетиями воспроизводившаяся тендерная иерархия — всегда обретала в процессе гендерной социализации и достижения гендерного консенсуса, т.е. интери-оризации мужчинами и женщинами хранимых в арсенале культуры гендерных моделей и формирования своей индивидуальной гендерной идентичности.

В этой связи показательно, что в центре внимания разработанной Джоан Скотт модели гендерного анализа оказываются важнейшие институты социального контроля, регулирующие неравное распределение материальных и духовных благ, власти и престижа в масштабе всего общества, класса или этнической группы и обеспечивающие таким образом воспроизводство социального порядка, основанного на тендерных различиях, которые в отличие от природных качеств пола варьируются от одного культурного пространства к другому. В русле этой проблематики особое место занимает анализ опосредующей роли гендерных представлений в межличностном взаимодействии, выявление их исторического характера и возможной динамики. Специфический ракурс и категориальный аппарат исследований определяется соответствующим пониманием природы того объекта, с которым приходится иметь дело историку и возможной глубины познания исторической реальности.

Подлежащие анализу комплексы можно условно обозначить как 1) культурно-символический, 2) нормативно-интерпретационный, 3) социально-институциональный и 4) индивидуально-психологический. Иными словами, выстраивается уникальная синтетическая модель, в фундамент которой закладываются характеристики всех возможных измерений социума: системно-структурное, социокультурное, индивидуально-личностное. Предполагаемое развертывание этой модели во временной длительности реконструирует историческую динамику в гендерной перспективе. На мой взгляд, именно с этим плодотворным подходом могут быть связаны надежды на будущее гендерной истории. Но от создания модели до эффективного осуществления ее интегративного потенциала в практике конкретно-исторического исследования — долгий и трудный путь, который все еще не завершен.

Разработка методологии гендерно-исторического анализа, затронувшая решение ряда фундаментальных проблем, подсте-

гивалась прежде всего практическими потребностями уже далеко продвинувшихся за предшествовавший период конкретных исследований, которые показали, с одной стороны, многообразную роль женщин в экономических, политических, интеллектуальных процессах, с другой — противоречивое воздействие этих процессов на их жизнь, на реальные и символические гендерные отношения, а также выявили существенную дифференцированность индивидуального и коллективного опыта, проистекающую из взаимопересечения классовых и гендерных перегородок, социальных, этнических, конфессиональных и половых размежеваний.

В последние два десятилетия ежегодно под рубриками «история женщин» и «гендерная история» выходило в свет множество монографических исследований по всем хронологическим периодам и регионам Европы, а также все больше обобщающих работ разного уровня²⁰. Публикации по этой тематике имеют свою постоянную рубрику уже в десятках авторитетных научных журналов, в том числе международных, не говоря уже о специальных периодических изданиях²¹.

В гендерной истории выделяются ключевые для ее объяснительной стратегии сюжетные узлы. Каждый из них соответствует определенной сфере жизнедеятельности, роль индивидов в которой зависит от их гендерной принадлежности: «брак» и «семья», «домашнее хозяйство» и «рынок», «право» и «политика», «религия», «образование», «культура» и другие.

Совершенно очевидно, что накопленная информация нуждается в систематическом осмыслении. Вместе с тем, неимоверно расширившееся предметное поле исследований не позволяет аналитику чувствовать себя равно компетентным экспертом по всем разрабатываемым в его рамках проблемам, и вполне естественно возникает необходимость так или иначе ограничить область наблюдения.

Мне представляется целесообразным сосредоточить внимание на теоретико-методологическом и содержательном аспектах научных разработок в наиболее динамично и плодотворно развивающейся области гендерно-исторических исследований, которая охватывает все аспекты истории гендерных отношений и гендерных представлений в Западной Европе, главным образом в позднее средневековье и в раннее новое время.

Именно в исследованиях по новоевропейской истории ярче всего проявился эвристический потенциал нового подхода, который не просто добавил новое измерение и позволил преодолеть некоторые ограничения классического социального анализа, но внес свой неоценимый вклад в то преобразование целостной картины прошлого, которое составляет сегодня сверхзадачу обновленной социокультурной истории.

Примечания

¹ Хоф Р. Возникновение и развитие гендерных исследований // Пол. гендер. Культура / Под ред. Э. Шоре, К. Хайдер. М., 1999. С. 27.

² Первая программа женских исследований была открыта в США еще в 1969/70 учебном году (в университете Сан-Диего), а к 1980 г. число таких программ специализации в университетах США выросло до 350. Аналогичные программы в Европе появились в 1980-е гг. Позднее они были реорганизованы, в результате чего во многих университетах возникли центры или факультеты женских и гендер-ных исследований (См.: Ярская-Смирнова Е. Возникновение и развитие гендерных исследований в США и Западной Европе // Введение в гендерные исследования. Часть I. Учебное пособие / Под ред. И. Жеребкиной. Харьков-СПб., 2001. С. 19, 32-33).

³ Очень точно описала эту ситуацию Г.-Ф. Будде, отметив «своеобразное несоответствие между оживленной и заключающей в себе большой научный потенциал исследовательской деятельностью, с одной стороны, и маргинализацией и даже частичным игнорированием результатов этой деятельности, с другой», и объяснив сложившееся положение дел отсутствием четкого разграничения между политическими программами и научными исследованиями (См.: Будде Г.-Ф. Пол истории // Пол. гендер. Культура / Под ред. Э. Шоре, К. Хайдер. М., 1999. С. 132).

⁴ Liberating Women's History: Theoretical and Critical Essays / Ed. by B.A. Carroll. Urbana (111.), 1976. P. 385-399; Kelly J. Women, History and Theory. Chicago, 1984. P. 1 — 18, 51—64; Sex and Class in Women's History / Eds. by J.L. Newtown et al. L., 1983; Walby S. Women and Social Theory. Oxford, 1989.

⁵ A History of Women in the West / Gen. eds. G. Duby, M. Perrot. V. I. Cambridge (Mass.), 1992. P. XIX.

⁶ Впрочем, существуют различные определения понятия «гендер». В частности, Большой толковый социологический словарь Collins определяет его следующим образом: «1. (Общее значение) — различие между мужчинами и женщинами по анатомическому полу. 2. (Социологическое значение) — социальное деление, часто основанное на анатомическом поле, но не обязательно совпадающее с ним» (Collins. Большой толковый социологический словарь. М., 1999. Т. 1.С. 109). Тут, как говорится, «возможны варианты». В частности, такие как: «социально-окрашенное понятие пола», «социальные проявления пола», «социальная организация различий между полами», «соотношение полов», «социально-культурная конструкция сексуальности», «набор соглашений, которыми общество трансформирует биологическую сексуальность в продукт человеческой активности», «закодированное в культуре различение между полами», «репрезентация гендерно-половой системы», и многие другие. В то же время различные нюансировки не устраняют главного смысла этого понятия, имеющего принципиальный характер для конститу-ирования предмета гендерной истории — во всех вариантах гендер выступает как фундаментальная структурирующая категория социально-исторического анализа.

⁷ Хоф Р. Возникновение и развитие гендерных исследований. С. 43.

⁸ Epstein C.F. Deceptive Distinctions: Sex, Gender, and the Social Order. New Haven—N.Y., 1988; The Social Construction of Gender / Eds. by J. Lorber, S.A. Farrell. Newbury Park, 1991; The Gender of Power / Eds. by K. Davis et al. L, 1991. См. также подборку материалов в альманахе «THESIS» (M., 1994, вып. 6).

⁹ Davis N.Z. «Women's History» in Transition: The European Case // Feminist Studies. 1976. № 3. P. 83—103; Perrot M. Une histoire des femmes est-elle possible? P., 1984. P. 9-15.

¹⁰ Nicholson L.J. Gender and History. The Limits of the Social Theory in the Age of the Family. N.Y., 1986; Tilly LA. Gender, Women's History and Social History // Social Science History. 1989. Vol. 13. № 4. P. 439—462; Gullickson G.L. Women's History, Social History and De-construction // Ibid. P. 463—469; Bennett J.M. Who Asks the Questions for Women's History? // Ibid. P. 471-477.

¹ • Scott J. W. Gender: A Useful Category of Historical Analysis // American Historical Review. 1986. Vol. 91. № 5. P. 1053-1075. См. также перевод этой статьи на русский язык: Скотт, Джоан. гендер: Полезная категория исторического анализа // Введение в гендерные исследования. Часть II. Хрестоматия / Под ред. С. Жеребкина. Харьков-СПб., 2001. С. 405-436.

¹² Скотт, Джоан. гендер: Полезная категория исторического анализа. С. 410-411.

¹³ Там же. С. 420.

¹⁴ «Изменения в организации социальных отношений всегда соответствуют изменениям в репрезентациях власти, но направления изменений не обязательно совпадают» (Там же. С. 422).

¹⁵ Там же. С. 423.

¹⁶ Там же. С. 424.

¹⁷ Там же. С. 424-426.

¹⁸ Там же. С. 429-430.

¹⁹ Вспомним слова Джудит Лорбер: «Осознание гендерной принадлежности настолько распространено в нашем обществе, что мы считаем его заложенным в генах (Лорбер, Джудит. Пол как социальная категория // Альманах THESIS. 1994. Вып. 6 (Женщина, мужчина, семья). С. 127).

²⁰ См. библиографию.

²¹ Прежде всего таких, как «Journal of Women's History», «Women's History Review», «Gender and History» и др., а также междисциплинарных изданий по женским и гендерным исследованиям.

Глава 2. гендерные исследования, историческая периодизация и проблема синтеза

Известная британская писательница Элизабет Джейнуэй так сформулировала свою задачу в написанной под впечатлением сексуальной революции книге: «Мир принадлежит мужчине, место женщины дома — это разделение так старо и так прочно укоренилось в наших умах и культуре, что производит иллюзию неизбежности и богооткровенной истины... Как это произошло и каково воздействие этого деления на устройство нашего общества — вот предмет этой книги, поскольку я ставлю своей задачей рассмотреть наши представления о женщинах и об их роли не для того, чтобы изучить женщин и определить приличествующее им место, а для того, чтобы исследовать наше общество, его представления и его динамику...»¹

Исторической наукой такая масштабная исследовательская задача — изучить исторический социум сквозь суперструктуру мифа, взращенного культурой на почве объективных (физических и психологических) различий между полами — была поставлена в полном своем объеме только спустя четверть века, уже в интеллектуальном контексте гендерной истории.

Впрочем, не менее крупная и, пожалуй, еще более сложная задача состоит в разработке методологических оснований такого подхода, который был бы в состоянии реконструировать динамическую — т.е. собственно историческую — траекторию «гендерной мифологии», включенной в целостную и взаимосвязанную систему меняющихся со временем (но отнюдь не в едином ритме) общественных представлений.

Проблема периодизации была унаследована и некритически воспринята гендерной историей от истории женщин «первого поколения», которая выдвинула в качестве одной из своих основных задач пересмотр общепринятых схем периодизации, построенных исключительно на историческом опыте мужчин. Наиболее генерализованная схема периодизации истории женщин была предложена еще в 1974 г. в обзорной книге Моник Пьеттр «Положение женщин сквозь века»². Она разделила всю историю на три очень продолжительных фазы в соответствии с превалировавшим в это время образом женщины: на первом этапе, на заре истории человечества это был образ «Матери-Прародительницы», на втором — в некоторых древних обществах (Египет, Рим) и особенно с упрочением христианства и моногамии — образ Жены-Супруги, и, наконец, на третьем — начиная с эпохи Возрождения — возникает образ Женщины-Личности. При этом «повышение статуса женщины в двадца-

том веке не было результатом какого-то линейного подъема, медленного и поступательного продвижения к свободе»³. Напротив, этот путь был чрезвычайно извилист.

Сложность выявления динамики гендерной истории усугубляется наличием существенных различий, неоднозначности и разновременности изменений в гендерном статусе отдельных социальных, профессиональных и возрастных групп. Многочисленные исследования продемонстрировали несостоятельность упрощенных схем, в которых та или иная система различий избирается в качестве универсальной объяснительной категории. Неадекватность автономного социально-классового или гендерного анализа красноречиво свидетельствовала в пользу последовательной комбинации этих двух подходов, имеющей в своей перспективе создание социальной истории гендерных отношений. Тем не менее попытки ввести новую периодизацию всемирной истории женщин продолжались. Одна из наиболее интересных была сделана в двухтомном обобщающем труде Бонни Андерсон и Джудит Цинссер «Их собственная история: Женщины в Европе от предыстории до настоящего времени», опубликованном в 1988 г.⁴ Определяющей категорией интерпретации исторического материала выступил гендерный фактор: сходство гендерного статуса перевешивало, по мнению авторов, эпохальные, классовые и этнические различия, несмотря на всю их значимость.

К гендерным константам были отнесены следующие общие черты: место женщины в европейском обществе устанавливалось по мужчине, от которого она зависела; основные обязанности женщин в семье и по дому не исключали их из других форм труда; труд женщин в домохозяйстве и вне его всегда считался менее важным, чем мужская работа; лишь немногие европейские женщины (главным образом те, что обладали богатством, высоким положением или талантом) преодолевали ограничения, накладываемые на их жизнь обществом, но даже они сталкивались с задаваемыми культурой преимущественно негативными представлениями о женщинах и с убеждением в том, что они должны подчиняться мужчинам. Несмотря на это у женщин была своя история, траекторию которой авторы прослеживают, фокусируя внимание на изменениях ролевых функций женщин в обществе и выделяя группы женщин «в полях», в церковных учреждениях, в замках и поместьях, в средневековых городах, а также аналогичные категории для новоевропейской истории. Они замечают, что «одно и то же историческое событие можно увидеть по-разному с разных точек зрения различных групп женщин. Например, индустриализация воздействовала на женщин, принадлежащих к рабочему классу, и жен-Щин среднего класса совершенно различным образом... То же

самое справедливо и для Ренессанса, Просвещения, Французской революции и для двух мировых войн»⁵.

Что касается характеристики отдельных периодов истории, то здесь непревзойденным образцом, без ссылки на который не обходится ни одна работа по истории женщин раннего нового времени, до сих пор остается замечательная статья видного историка, теоретика и практика американского феминизма 1970-х гг. Джоан Келли, с красноречивым названием — «Было ли у женщин Возрождение?». Для исследования воздействия новых общественно-политических условий перехода от средневековья к раннему новому времени на положение женщин различных социальных групп Дж. Келли разработала собственную теоретическую модель — комплексный индикатор уровня и качества «женской свободы». Она учитывала четыре взаимосвязанных критерия: общественную регламентацию женской сексуальности, в сравнении с мужской; предписываемые женщинам роли в хозяйственной и политической сферах, включая их доступ к собственности, власти, образованию, профессиональному обучению и т.д.; роль женщин в культурной жизни общества, в формировании его мировоззрения; и наконец, систему представлений о роли женщин и вообще о ролевых функциях полов в общественном сознании, в искусстве, литературе и философии. Проведенный по этим основаниям анализ привел Дж. Келли к выводу об усилении зависимости и снижении гендерного статуса итальянок XV—XVI вв. и позволил дать довольно категоричный ответ на титульный вопрос: «У женщин не было никакого возрождения, по крайней мере его не было в эпоху Ренессанса»⁶. Следуя во многом в том же русле, американская исследовательница Джоан Ландес, опровергла представление о раскрепощающем воздействии Великой французской революции на историю женщин⁷.

Таким образом, включение «женской» точки обзора поставило на повестку дня вопрос о коррекции общего видения исторического процесса. Выбор новой перспективы изменяет всю картину так называемого прогрессивного развития и общепринятые оценки исторических периодов. «Для женщин «прогресс» в Афинах означал конкубинат и затворничество жен в гинекеях», — писала Джоан Келли в другой своей статье «Социальные отношения полов и методологическое значение истории женщин»⁸. «В Европе эпохи Возрождения он означал привязывание жены буржуа к дому и эскалацию охоты на ведьм...» А Великая французская революция «открыто исключила женщин из своей свободы, равенства и братства»⁹.

Совершенно очевидно, что интенсивное изучение проблемы гендерной дифференциации во многом изменило устоявшиеся в историографии оценки и интерпретации европейской истории раннего нового времени. Это в равной мере относится и к

пониманию взаимосвязей гендерной дихотомии с асимметрией политической власти (в широком смысле слова), и с регуляцией общественной жизни в целом. Этот период оказывается временем ужесточения гендерной иерархии, что прослеживается исследователями в самых разных по характеру источниках и во всех аспектах жизни социума, но причины этого явления все еще остаются не до конца проясненными.

Может быть, дело было в том, что экономические, политические и интеллектуальные сдвиги, такие как рост капитализма, подъем национальных государств, научная революция, привели к тому, что старые гендерные модели устарели и перестали эффективно «работать» еще до того, как были созданы новые образцы, способные прийти им на смену?¹⁰ Наверное, когда-нибудь специалисты предложат убедительный ответ на этот вопрос. Но на текущий момент открытия гендерных историков обернулись тем, что обогатили и еще более усложнили противоречивую панораму «Великого Перехода», внеся в нее новую, гендерную, перспективу¹¹.

В поисках корреляции между статусом женщин и характером общественной организации историки обычно идут вслед за антропологами, которые подчеркивают ее непрямой характер и указывают на то, что усложнение общественных структур влекло за собой снижение авторитета женщины в семье, сокращение ее имущественных прав, установление двойного стандарта норм поведения и морали и, вместе с тем, усиление неформального влияния женщин через более широкую сеть социальных связей за пределами семьи и домохозяйства¹². Вот почему, сохраняя в целом периодизацию, фиксирующую структурные трансформации в обществе, гендерная история делает акцент на различных последствиях этих перемен для мужчин и для женщин, на долю которых достались не дивиденды, а издержки «прогресса».

Переиздавая получивший широкую известность коллективный труд «Становясь видимыми: Женщины в европейской истории», его редакторы объяснили принятое ими традиционное деление пройденного Европой исторического пути тем, что «такие крупные катаклизмы как войны и эпидемии оставляют глубокий разлом в жизни всех членов общества, и мужчин, и женщин, а такие долговременные процессы как индустриализация, политическое развитие и повышение жизненного уровня изменяют жизнь каждого. Но наш особый ракурс показывает, что женщины переживали эти массовые сдвиги иначе, чем мужчины»¹³.

Отмечаются две ведущие тенденции, которые определяют траекторию женской и гендерной истории. Одна из них — ускорение темпов дифференциации задач в экономике и управлении, что влечет за собой необходимость их централизован-

ной координации: «По мере того, как общества становятся более сложными, власть стекается наверх и в общем в руки немногих мужчин, а большинство женщин остается внизу. Вторая историческая тенденция состоит в попытках оправдать лишение женщин власти и авторитета сведением гендерных различий в некую систему оппозиций, снабженных ярлыками "мужское" и "женское". Качества, якобы присущие женщинам, противопоставляются "мужским": женщины определяются как пассивные, мужчины — как активные, женщины описываются как эмоциональные, мужчины — как интеллектуальные, женщины полагаются "по природе" заботливыми, мужчины — "по природе" честолюбивыми»¹⁴.

В целом же анализ экономической дифференциации и тендерной поляризации производится в общепринятой долгосрочной перспективе. Оказывается, что в более отдаленное время асимметрия гендерной системы была гораздо слабее, чем в более поздние периоды, что в эпохи, которые традиционно считаются периодами упадка, статус женщин относительно мужчин отнюдь не снижался, а в так называемые эры прогресса плоды последнего распределялись между ними далеко не равномерно.

Однако при такой постановке проблемы, несмотря на несовпадение фаз исторического опыта мужчин и женщин, задача периодизации исторического развития отходит на второй план, речь уже идет главным образом о его оценке и реинтерпрета-ции. И хотя XVI—XVII столетия почти единодушно оцениваются гендерными историками как эпоха крупных сдвигов, которые в основном негативно отразились на статусе женщин в семье (домохозяйстве) и в общественном производстве, именно к этому времени они относят важнейший позитивный момент в избранной ими картине исторической динамики — рождение «женского вопроса» и традиции феминизма.¹⁵.

В этой связи особый интерес вызывает дискуссия о преемственности и изменчивости в истории женщин при переходе от средневековья к новому времени, состоявшаяся на страницах новых специализированных журналов. Эта полемика была вызвана распространенным в феминистских исследованиях представлением о неизменности и непрерывности «патриархатного угнетения», которое нашло наиболее яркое выражение в обзорной статье о положении женщин в европейской экономике одного из лидеров «женской истории», американской медие-вистки Джудит Беннет.

Название статьи — «Неподвижная история», заимствованное из известной работы Э. Леруа Ладюри, намеренно эпатировало читателя¹⁶. Впрочем, речь шла, конечно, не о полной статичности патриархатной системы, которая существовала в разных исторических формах и вариациях¹⁷, а о том, что имев-

шиеся изменения в отдельных ее аспектах на рубеже нового времени, не подорвали и не преобразовали фундаментальных основ гендерной иерархии. Как бы то ни было, нельзя не признать справедливости замечаний тех критиков, которые увидели в этом «пафосе неподвижности» и в призывах к пересмотру традиционной периодизации не только рецидив «радикального феминизма», но и опасность отрыва истории женщин от общеисторического контекста¹⁸.

Из тех историков, кто склонен искать изменения в гендер-ных отношениях, некоторые ставят перед собой задачу рассмотреть причины, по которым эти изменения происходят именно на определенных исторических «перекрестках». Ряд историков полагает, что в начале и в конце XVII в. мужчины переживали кризис гендерных отношений («кризис мужественности»), когда женщины, как им казалось, угрожали опрокинуть «гендерный порядок»¹⁹. Таким образом, периодизация гендерной истории фактически вновь привязывается к традиционной хронологии переломных эпох. Другие специалисты считают, что отнесение изменений в межличностных отношениях к крупным сдвигам в экономической, политической и социальной структуре общества подчиняет гендер этим структурам, не оставляя для него никакой роли в качестве самостоятельного фактора в истории частной жизни людей.

Характерно, что в своем ответе Джудит Беннет сочла необходимым подчеркнуть: «Я вовсе не утверждаю, что в жизни женщин не произошло никаких перемен, но я полагаю, что для женщин и для мужчин ход и реалии этих изменений, а также их движущие силы, были различными... В конце концов, история изучает не только изменения, но и преемственность. И если последняя больше проявляется в истории женщин, чем в истории некоторых других групп, то это требует разгадки, но, разумеется, не влечет за собой де-историзацию... Никто не станет отрицать, что история женщин должна быть лучше интегрирована в единое целое с более старыми областями исторических исследований, но существует много способов достичь этой цели... Я считаю, что мы должны развивать наши собственные историографические традиции с тем, чтобы соединиться с другими историческими дисциплинами на равных условиях»²⁰.

Пока можно уверенно говорить лишь о создании некоторых реальных предпосылок для становления новой исторической субдисциплины с исключительно амбициозной задачей — переписать всю историю как историю гендерных отношений, покончив разом и с вековым «мужским шовинизмом» всеобщей истории, и с затянувшимся сектантством «женской истории». Но признаки продвижения к позитивному решению этого вопроса можно заметить уже сейчас. Они, в частности,

проявляются в том, что главные узлы проблематики гендерной истории возникают именно,в точках пересечения возможных путей интеграции истории женщин в пространство всеобщей истории.

Обнадеживающие перспективы отчетливо просматриваются в истории повседневности и в истории частной жизни. Внимание историков все больше привлекают гендерно-дифференци-рованные пространственные характеристики и ритмы жизнедеятельности, вещный мир и социальная среда, специфика женских коммуникативных сетей, магические черты «женской субкультуры».

В фокусе истории частной жизни оказывается внутренний мир женщин и мужчин, их эмоциально-духовная жизнь, отношения с родными и близкими в семье и вне ее, женщины и дети выступают одновременно как субъект деятельности и объект контроля со стороны семейно-родственной группы, формальных и неформальных сообществ, социальных институтов и властных структур разного уровня. Кроме того, большая часть работ, анализирующих наследие мыслителей прошлого, концепции и стилистику научного и художественного творчества нового и новейшего времени, вводит гендерную проблематику в контекст интеллектуальной истории²¹.

Современные гендерные исследования пронизали собой, хотя и неравномерно, почти все области исторической науки, достигнув, кажется, естественных пределов своей экспансии. На сегодняшний день история женщин и гендерная история в ее наиболее широком истолковании представляет собой огромное междисциплинарное поле, охватывающее социально-экономическое, демографическое, социологическое, культурно-антропологическое, психологическое, интеллектуальное измерения, и имеет объективные основания стать весьма важным стратегическим плацдармом для реализации проекта «новой всеобщей истории», способной переосмыслить и интегрировать результаты исследований микро- и макропроцессов, полученные в рамках «персональной», локальной, структурной и социокультурной истории.

Именно эта ориентация на преодоление гендерно-истори-ческой автономии и пристрастие к комплексным исследованиям самого высокого уровня характеризует новое качество рождающегося на наших глазах направления, которое можно было бы условно назвать гендерно-ориентированной всеобщей историей. На самом деле траектория движения фиксирует следующие вехи: от якобы бесполой, всеобщей по форме, но по существу игнорирующей женщин истории, к ее зеркальному отражению в лице «однополой», «женской истории» и от последней — к действительно общей истории гендерных отношений и представлений, а еще точнее к обновленной и обогащенной

социальной истории, которая, в отличие от так называемой новой социальной истории, стремится расширить понимание социального (и соответственно — свое предметное поле), включив в него все сферы межличностных отношений, как публичную, так и приватную, и все социокультурные (в том числе и гендерные) характеристики обладающего собственным сознанием исторического индивида.

Итак, критический момент, которому предстоит определить будущее гендерной истории, состоит в решении проблемы ее сближения и «воссоединения» с другими историческими дисциплинами, а говоря иначе — в определении ее места в новом историческом синтезе. Но ее движение к интеграции упирается в ту самую человеческую субъективность, изучению которой в гендерной истории уделяется немало сил и времени: «женский вопрос» столь явно доминирует в сознании практикующих ее историков, что слишком часто «история гендерных отношений» оказывается вновь расколотой, с одной стороны, на ту самую «женскую историю» с родимыми пятнами радикального феминизма, которую теперь предпочитают называть «гендерной историей женщин», и с другой — на делающую первые довольно робкие шаги «гендерную историю мужчин»²². Более того, новорожденная «история мужчин», призванная дополнить свою «женскую половину», похоже, во многом повторяет ее путь.

Парадоксально, но историки, проявляющие серьезный интерес к исследованию гендерной идентичности «сильной половины человечества», как и первые «историки женщин», сталкиваются со скептическим отношением многих собратьев по профессии, которые видят в «истории мужчин» лишь очередную дань идеологической моде и в подавляющем большинстве не признают эвристического потенциала этого нового направления, хотя именно изучая историю мужчин, можно убедительнее всего показать как гендерные представления пронизывают все аспекты социальной жизни, вне зависимости от присутствия или отсутствия женщин.

Некоторые историки вполне обоснованно связывают такое прохладное отношение с тем, что при чтении источников создается впечатление будто мужчин в них вовсе нет, хотя они и упоминаются повсюду. И именно поэтому исследователи ген-дгрной истории мужчин, трактующей понятие мужественности как несводимую к биологической данности категорию культуры, предпочитают заниматься главным образом ясно выраженной маскулинной (мужской) идеологией²³ или гендерно окрашенной интеллектуальной историей²⁴.

Правда, в последнее время можно говорить о появлении сторонников более теоретически продуманных комплексных подходов к истории мужчин и истории патриархата, учитыва-

ющих, помимо психических и культурных составляющих ген-дерной идентичности и структуры гендерной иерархии, положение субъекта (в данном случае — мужчины) в социальной иерархии и конфигурацию последней. Например, речь идет о том, что степень участия мужчин в отправлении политических функций в раннее новое время определялась, в отличие от женщин, не гендерным, а набором социальных и других факторов — классом, возрастом, положением, занятием, местом проживания и т. д. При этом новейшие исследования показывают, что концепции «мужественности» также были важными признаками, определяющими как положение в социальной иерархии, так и доступ к политической власти. Действительно, оказывается, что гендерная система играет в формировании социального статуса мужчины не меньшую роль, чем в формировании статуса женщины.

В рассматриваемый период понятие «истинного мужчины» подразумевало статус женатого главы домохозяйства, так что те неженатые мужчины, чей класс и возраст давал им в принципе гражданские права, не могли участвовать в политической жизни в той же мере, что и их женатые братья. На холостяков смотрели с подозрением, потому что они, также как и незамужние женщины, вели образ жизни, который не соответствовал подобающему им месту в гендерно-дифференцированнои социальной упорядоченности. Некоторые из этих мужчин, такие как подмастерья в разных странах Западной Европы (Германии, Англии, Франции и др.), осознавая, что им никогда не суждено стать главами домохозяйства, создали альтернативные концепции «мужественности» и «мужской чести», которые резко отличались от господствующей. Они стали рассматривать свое холостяцкое состояние, принудительно навязанное им цеховыми мастерами, как нечто позитивное и предпочитали подчеркивать свою свободу от политических обязанностей, а не отсутствие политических прав. Верность исключительно мужской организации подмастерьев считалась в их среде крайне важной, она была ключевой в их понятии «истинного мужчины».

В целом, порвав со многими традиционными взглядами, европейские реформаторы сохранили устойчивые предубеждения относительно того, что подобает мужчинам, а что женщинам. Даже самые радикально-революционные группы в период Гражданской войны и Английской Республики не призывали распространить политические права на женщин и были далеки от того, чтобы предположить, будто за концом власти монарха над его подданными мог бы последовать конец власти мужей над их женами. Ведь в их представлении первая была неправедной и богопротивной, а вторая «естественной».

Предоставив возможность активного участия в политической жизни более широкой группе мужчин, парламентские ре-

формы раннего нового времени фактически повысили значение половой принадлежности как детерминанты политического статуса. Образцы поведения, которым общество предписывало и побуждало следовать мужчин, все более наполнялись светским содержанием и «мужские качества» включали в себя политическую ответственность, в то время как женские добродетели оставались всецело домашними и христианскими. Говоря словами Жана Бодена, «быть хорошим мужчиной значит также быть добропорядочным гражданином», а быть хорошей женщиной все еще значило быть просто истинной христианкой²⁵.

Но хотя в XVI в. христианские добродетели набожности, милосердия и смирения ценились наравне или даже выше, чем светские, к XVIII в. такие светские качества как разум, здравомыслие и товарищество, явно приобрели больший вес. Эти позитивные характеристики коллективное сознание приписывало исключительно мужчинам, и то, что они становились самыми важными в общественной жизни, еще более ограничивало возможности женщин играть в ней активную роль. Маскулинизация также отразилась в вербальных предпочтениях. Достаточно вспомнить, что во второй половине XVIII в. главные социальные и политические цели формулировались в категориях «братства» и «товарищества».

По всей Европе мужчинами, так же, как и женщинами, не рождались (вспомним казавшуюся парадоксальной и ставшую знаменитой фразу Симоны де Бовуар «Женщинами не рождаются, женщинами становятся»!), гендерную «полноценность» нужно было заслужить. Атрибутом мужественности было умение завоевать одобрение, уважение и почет у равных и избежать бесчестья и позора, причем честь мужчины зависела от эффективности его контроля за сексуальным поведением женщин, с которыми он был связан, будь то его добрачная возлюбленная, супруга, дочери, сестры или просто домашняя прислуга. Ирония состояла в том, что гендерная система, имевшая целью обеспечить господство мужчин над женщинами, часто давала возможность женщинам обретать власть над мужчинами, подвергая своих мужей бесчестью, а их мужественность сомнению. Протоколы дел по дефамации пестрят многочисленными свидетельствами о попытках (иногда неудачных) мужчин сохранить или восстановить свою честь и достоинство в судах. Неэффективность осуществления патриархатной власти в собственном доме могла послужить достаточным основанием для Утраты мужчиной властных полномочий в публичной сфере. В то же время, хотя способы поддержания и восстановления мужской чести варьировались в зависимости от социального статуса, в целом представления о мужественности и роли сексуальной составляющей в концепции мужской чести разделялись всеми слоями общества. И только позднее, примерно

между серединой XVIII и серединой XIX в. происходит расхождение между идеями мужественности в различных социальных группах, связанное с изменениями в классовой структуре общества²⁶.

Проблема переплетения социальных и гендерных различий занимает исключительно важное место в исследованиях по истории мужчин более позднего времени. Например, британский историк Джон Тош, размышляя о том, что значило быть мужчиной в XIX в., предложил исходить из того, что формирование мужской идентичности было детерминировано балансом между тремя ее социально обусловленными компонентами, связанными с домом, работой и кругом общения. Для представителей среднего класса такими главными составляющими являлись: 1) достойная работа, 2) единоличное содержание семьи и 3) свободное общение на равных с другими мужчинами. Дж. Тош присоединяется к ставшим уже многочисленными критикам теории «разделенных сфер» (частной и публичной) и более того, расширяет используемую ими аргументацию, справедливо считая эту концепцию неадекватной еще и потому, что как раз возможность свободного перехода между двумя сферами жизни (которая являлась в то время сугубо мужской привилегией) была неотъемлемой частью социального устройства²⁷.

Речь должна, следовательно, идти о разработке таких концепций и методов, которые позволили бы совместить гендер-ный и социальный подходы в конкретно-историческом анализе. Но нынешнее положение вещей вынуждает констатировать, что решение многих стоящих перед гендерной историей проблем еще потребует значительных усилий, направленных на соединение всех методологических ресурсов и реализацию продуктивного сотрудничества социальных историков и историков культуры.

Еще одно перспективное направление гендерной истории самым тесным образом связано с оригинальным подходом, который можно условно назвать персональной, или новой биографической историей. Рождение нового подхода явилось одним из результатов теоретических поисков, направленных на создание новой интегральной модели исследования, способной восстановить разорванную аналитическими процедурами целостность ткани исторического прошлого, осуществить реинтеграцию системно-структурного, социокультурного и психологического подходов, обособившихся в практических исследованиях. Неудовлетворенность макроаналитическими версиями методологии истории, которые долгое время доминировали в историографии, заставила многих историков последней четвер-

ти XX в., занимавшихся социальной историей и историей мен-тальностей, направить серьезные усилия на осмысление роли и взаимодействия индивидуального и группового, национального и универсального в историческом процессе, на преодоление дихотомий индивидуального/коллективного, единичного/массового, уникального/всеобщего.

Дело в том, что историки ментальностей, пытавшиеся зафиксировать целостность исторической действительности в фокусе человеческой субъективности, с самого начала сосредоточились на изучении внеличностной малоподвижной структуры общественного сознания, мира коллективных представлений, оставив «за кадром» не только историю событий, но и проблему самоидентификации личности, личного интереса, це-леполагания, индивидуального рационального выбора. А между тем ответ на вопрос, каким именно образом унаследованные культурные традиции, обычаи, представления определяют поведение людей в специфических исторических обстоятельствах (а следовательно сам ход событий и их последствия), не говоря уже о проблеме творческого начала в истории, требовал выхода на уровень анализа индивидуальной деятельности.

Несомненно, включение механизмов личного выбора является необходимым условием построения новой интегральной модели, призванной соответствовать интеллектуальной ситуации дня сегодняшнего. Именно трудности решения этой задачи, которые становятся все более очевидными, стоят на пути создания комплексной объяснительной модели, которая должна учитывать наряду с социально-структурной и культурной детерминацией детерминацию личностную и акцидентальную, восстановив психосоциальную целостность исторического индивида. В связи с этим вполне закономерным явлением стал новый поворот интереса историков от «человека типичного» или «среднего» к конкретному индивиду и, как правило, к индивиду неординарному или, по меньшей мере, способному принимать в сложных обстоятельствах нестандартные решения. Именно в результате этого поворота историческая биография, представляющая собой один из древнейших жанров историописания и пользующаяся непреходящей популярностью у самой широкой публики, получила как бы «второе рождение»²⁸, приняв участие в складывании нового направления со своими специфическими исследовательскими задачами и процедурами.

Разумеется, новый подход имеет очень жесткие ограничения в источниковой базе для ранних периодов истории. Даже исследователи западно-европейской истории позднего средневековья и раннего нового времени, несмотря на наличие довольно богатых частных архивов и обширного корпуса литературных памятников, сталкиваются с серьезными трудностями и прежде всего в своих попытках реконструировать историческую

² Жен

шины и мужчины в истории

индивидуальность мужчин, и, тем более, женщин, из средних; и низших социальных слоев. В частности, стремясь восстановить внутренний мир женщины отдаленных эпох, ученые вынуждены обращаться, главным образом, к немногочисленным представительницам элиты, потомкам которых к тому же уда- лось сберечь и пронести свои фамильные архивы сквозь века и все исторические катаклизмы.

Однако и в таких счастливых случаях неизбежно встает вопрос, можно ли наблюдения, сделанные на основании исследования отдельных судеб в сколь угодно щедрых на подробное-ти казусах экстраполировать в область коллективного и тем более социально-дифференцированного гендерного опыта? Для такой) переноса, конечно, требуются дополнительные обоснования. Иногда исследователь опирается на гипотезу о двойственности женского мировосприятия, предполагающую, что если в одних ситуациях представления женщины в той или иной мере отражали ее социальную принадлежность, которая ^;определялась, в зависимости от ее семейного положения, по мужу или по отцу, то в других — классовые различия вытеснялись более фундаментальными гендерными характеристиками. Констатация существенной общности «женского опыта» каждой конкретной эпохи, таким образом, не элиминирует расхождений, создаваемых социальным неравенством, и соответствует тем свидетельствам источников, которые подтверждают, что противоречия этого «двойного статуса» женщин осознавались мыслящими современниками и озадачивали их так же, как и нынешних историков, пытающихся Дожить женскую ментальность в классово-гендерную систему координат.

В новой «персональной истории» индивидуальные биогра-фии как форма микроанализа используются для прояснения социального контекста, а не наоборот, как это практикуется в традиционных исторических биографиях²⁹. Несмотря на наличие серьезных эпистемологических трудностей, обновленный и обогащенный принципами микроистории биографический метод, при всех своих естественных ограничениях, позволил исследователям основательно разработать многие проблемы гендерной дифференциации, включая роль матримониального статуса и психологические особенности различных стадий жизненного цикла, ролевые предписания и ограничения, реакции общества на девиантное поведение.

В то время как семейный статус определял каждую фазу женского жизненного цикла, отношение к женской сексуальности в широком смысле слова детерминировало поведенческий стереотип, предписываемый обществом всем женщинам, независимо от их возраста, семейного или социального положения. Этот нормативный код, выражавшийся, в частности, в понятиях «чести» и «позора», идеале женской скромности как

внешнего выражения целомудрия, был призван контролировать не только сексуальное поведение женщин, но практически все стороны их бытия: он задавал строгости воспитания и скудость образования, стиль одежды и манеру говорить, ограничения в выборе партнера, рамки приемлемой деятельности и очень многое другое. Конечно, не все женщины следовали модели поведения, предписываемой им традиционным обществом, но обнаружившееся в целом ряде исследований разнообразие возможностей, в целом очерчивает их пределы, выход за которые был трагическим уделом единиц.

Пожалуй, наибольшие ожидания от гендерной истории в области методологии связаны именно с поисками решения чрезвычайно трудной проблемы взаимодействия индивидуального, группового, социального и универсального в историческом процессе. В то же время приходится констатировать, что уже полученные результаты работы историков, которые — в зависимости от избранного ракурса исследования — описывают отдельные женские судьбы, либо выясняют роль женщин в семье и домохозяйстве, или выявляют место женщины в общественно-публичной сфере (в заданных пространственно-временных границах), все еще нуждаются в переосмыслении с точки зрения возможного синтеза всех этих трех аспектов изучения истории женщин. В практике же конкретно-исторических исследований с более широким охватом, определенное продвижение в решении этой проблемы уже намечено.

Как показали в своих замечательных историко-биографи-ческих исследованиях С. Мендельсон и Н. Дэвис, даже редкие женщины XVII в., искавшие более широкое поле приложения своих сил, не оспаривали всего комплекса «гендерной асимметрии», вовсе не претендовали на привилегии мужчин в политике, праве, образовании, сексуальных отношениях, а своему проникновению в «заповедные» сферы деятельности тщательно искали оправдание³⁰. Но хотя никто из них не ставил открыто под сомнение гендерную полярность, как она понималась современниками, реализация такими женщинами своих властных амбиций, социальных притязаний, интеллектуальных потенций и творческой энергии в скрытом виде была явлением достаточно распространенным. Из представленных исследовательницами «тройных портретов» ярко выступают спектр и пределы возможностей, которыми располагает индивид в рамках данного исторического контекста с характерной комбинацией социальной и гендерной иерархий.

Н. Дэвис исключительно четко формулирует свою исследовательскую программу в Прологе, построенном в виде воображаемого обмена мнений автора с героинями написанной ею книги: «Позвольте мне объяснить... Я собрала вас вместе для того, чтобы больше узнать о ваших сходствах и различиях. В

наши дни иногда говорят, что женщины прошлого похожи друг на друга... Я хотела показать, в чем вы были близки друг другу, \ а в чем нет, в чем вы отличались от мужчин своего мира и в чем были такими же.., как разные религии влияли на женские судьбы, какие двери они перед вами открывали, а какие закрывали, какие слова и дела они позволяли вам выбирать... Я хотела узнать, как вы трое боролись с гендерным неравенством... Но я не изобразила вас просто многострадальными. Я также показала, как женщины в вашем положении извлекали из него максимум возможного. Я интересовалась тем, какие преимуще-ства давала вам маргинальность...»³¹

В полной мере реализовав поставленную задачу, исследовательница не только реконструировала персональные истории трех женщин XVII в., но вышла на более глубокое понимание того социокультурного контекста, в котором они жили и действовали: «Разные жизни, но разыгранные, так сказать, на общем поле... Все трое испытывали на себе давление иерархической структуры, предъявлявшей особые требования к женщинам. Все они, пусть ненадолго, вдруг открывали для себя новые, сулившие лучшее будущее, духовные возможности. Траектории их развития определялись некоторыми общими чертами, в частности удачным сочетанием большой энергии и долгой жизни. Различия объяснялись как случайностями и темпераментом, так и (в значительной степени) особенностями религиозной культуры и профессиональных ожиданий XVII века... Их истории раскрывают перед читателем неизвестные аспекты XVII века, показывают возможности нового, маргинального существования, жизни на обочине. В каком смысле может идти речь о маргинальном существовании? Прежде всего, эти женщины были удалены от центров политической, королевской, административной и прочей власти... Наши женщины были также отделены от официальных центров образования и учреждений культуры...»³²

И далее: «Во всех трех случаях созданные их воображением образы и предметы культуры... творились из маргинального пространства. Но это пространство ни в коем случае не отличалось убожеством, с которым связывают слово "маргинальный" зацикленные на прибыли современные экономисты. Скорее это было пограничное пространство между культурными слоями, которое способствовало возникновению нового и созданию удивительных гибридов. Каждая из этих женщин по-своему обживала маргинальное пространство, превращая его в| своеобразный центр... В каждом из этих случаев личность старалась высвободиться из тисков европейских иерархий, уклонившись в сторону от привычной колеи, сойдя на обочину. Конечно же, обочина предназначалась не только для женщин. Многие европейские мужчины также были отлучены от власт-

ных структур в силу своего происхождения или ремесла, своего существенного положения или религии и иногда тоже избирали для себя маргинальное пространство (или не возражали против попадания в него)... Но "дамы на обочине" (свидетельствующие о более сильном притеснении) могут особенно наглядно продемонстрировать, что стояло на карте как для мужчин, так и для женщин»³³.

В этих выводах, сделанных Н. Дэвис в Заключении к ее книге, наряду с рассуждениями по поводу соотношения структуры и спектра возможностей, задаваемых социумом, и ролью самого действующего субъекта — «актера исторической драмы», достойна особого внимания мысль о значении «женской» персональной истории для более глубокого познания социальной и гендерной системы в целом, в том числе и «мужской» ее составляющей. Практика почти всех «персональных» конкретно-исторических исследований этот тезис убедительно доказывает, и в этой связи не всегда обоснованными представляются ламентации по поводу того, что слишком часто в современной историографии маркой гендерной истории прикрываются «обыкновенные» женские исследования, разрабатывающие ис-торико-феминологическую проблематику³⁴. Видимо, такая оценка должна быть строго предметной и опираться не на половую идентификацию основных персонажей того или иного исторического труда, а на характеристику его концептуально-методологических установок и — соответственно — на диапазон наблюдений и обобщений.

В гендерных исследованиях, использующих персональный подход подобного рода, привлекает взвешенное сочетание двух познавательных стратегий: с одной стороны, пристального внимания к «принуждению культурой» и к «сложному способу конструирования смыслов и организации культурных практик», к риторическим лингвистическим средствам, с помощью которых «люди представляют и постигают свой мир»³⁵, а с другой — выявления активной роли действующих лиц истории, наделенных, согласно удачной формуле Габриэлы Спигел, «исторически обусловленным авторским сознанием»³⁶, и способа, которым исторический индивид — в заданных и не полностью контролируемых им обстоятельствах — мобилизует и целенаправленно использует наличествующие инструменты культуры, «^творя историю», даже если результаты этой деятельности не всегда и не во всем соответствуют его намерениям.

* * *

Переход от «монологической» истории женщин к «диалогической»³⁷ гендерной истории и появление обобщающих исторических трудов в теоретическом контексте гендерных исследований дали мощный импульс научной полемике о возможных

и наиболее плодотворных путях интеграции новой дисциплины I в историю всеобщую³⁸. Жорж Дюби и Мишель Перро во Введении к пятитомной «Истории женщин на Западе» совершенно справедливо отметили, что «стало возможным говорить о «новой истории женщин», поскольку ее предмет, методы и Подходы в конце 80 — начале 90-х годов претерпели сущест- ] венные изменения... Это уже собственно не история женщин, а история отношений между полами»³⁹.

Между тем проблема периодизации не была переосмыслена с учетом новых концепций и задач. Она не сходит с повестки дня и по сей день оживленно обсуждается, а ее значение "постоянно подчеркивается, но все попытки ее решить по-видимому обречены на неудачу. И не в последнюю очередь потому, что с учетом кардинального сдвига в общей направленности от истории женщин к истории взаимоотношений между полами сама постановка задачи дать специальную периодизацию истории с позиции одного — но только другого — пола, выглядит анахронизмом.

Гораздо более привлекательным в этом плане кажется предложение признанного авторитета «новой культурной истории» Роже Шартье, который ставит периодизацию женской истории в зависимость от выявления исторически изменчивого и специфического для каждой из социальных систем «способа артикуляции различных возможностей женского влияния», поскольку, только их конкретное соотношение в данный исторический период, может прояснить, каким образом в условиях гендерной асимметрии создается женская субкультура.

Главным объектом истории женщин становится изучение различных дискурсов и практик, «регистрируемых многими источниками механизмов, которые гарантируют (или призваны гарантировать) признание женщинами господствующих представлений о различиях между полами, как то правовая приниженность, взгляд на роли полов, навязываемый школой, разделение труда и пространства, исключение из сферы публичного и т.д.» Реализуемое таким образом «символическое насилие», определяемое в духе П. Бурдье, всегда утверждает и закрепляет патриархальные отношения господства и подчинения, которые сложились культурно-исторически, как «различия природные, коренные, неустранимые и всеобщие». «Поэтому суть проблемы состоит не в том, чтобы противопоставлять историческое и биологическое определения оппозиции женщина/мужчина, а скорее в том, чтобы для каждой исторической конфигурации идентифицировать те механизмы, которые формулируют и представляют как "естественное" (а значит — биологическое) это социальное (а значит — историческое) разделение ролей и функций».

Систематически воспроизводимые представления о женской неполноценности не исключают отклонений и манипуляций. «Через присвоение женщинами мужских моделей и норм представления, имеющие в виду обеспечить господство и подчинение, превращаются в инструмент сопротивления и утверждения своей идентичности... Не все трещины, раскалывающие монолит мужского господства, принимают форму эффектных разрывов и непременно находят яркое выражение в идеологии отказа и мятежа. Часто эти трещины возникают внутри самого согласия, и для изъявления непокорности используется язык господства». «Именно проблема согласия — самая что ни на есть центральная в функционировании системы власти, идет ли речь о социальном или же о половом делении»⁴⁰.

Таким образом на первый план выводится то, что может служить общим основанием и инструментом интеграции ген-дерных исследований в новую социокультурную историю.

Примечания

¹ Janeway E. Man's World, Woman's Place: a Study in Social Mythology. N.Y., 1971. P. 7.

² Piettre M. La condition feminine a travers les ages. P., 1974.

³ Ibid. P. 309.

⁴ См., например: Anderson B.S., Zinsser J.P. A History of Their Own: Women in Europe from Prehistory to the Present. N.Y. etc., 1988.

⁵ Ibid. Vol. 1. Introduction. P. XV-XIX.

⁶ Kelly J. Women, History and Theory. Chicago, 1984. P. 19-50.

⁷ Landes J. Women and the Public Sphere in the Age of the French Revolution. Ithaca—N.Y., 1988. Правда, некоторые критики обвиняют Ландес в недооценке той роли, которую женщины эпохи революции, принадлежавшие к интеллектуальной элите, пользуясь определенной свободой дискурса, играли в формировании тех самых институтов новой публичной сферы (от салонов до прессы), которые бросили вызов авторитету монархии {Goodman D. Public Sphere and Private Life: Toward a Synthesis of Current Historiographical Approaches to the Old Regime // History and Theory. 1992. Vol. 31. № 1. P. 14-20).

⁸ Kelly J. Op. cit. P. 1-18.

⁹ Ibid. P. 3.

Видный американский социальный антрополог Уильям Уорнер, убедительно показав, что символы пола, статуса, власти насквозь пронизывают жизнь современного человека, и подчеркивая нереду-Цируемость изменений в символической системе к другим социальным процессам писал: «Строгое регулирование статуса женщины и связей мужчин с этим статусом закладывало фундамент под мужскую природу морального и символического миров... Со времен Реформации и протестантского бунта продолжался целый ряд сопут-

ствующих изменений: изменилась система сакральных символов, фиксированный статусный порядок уступил место открытому, в технологии произошел переход от прежнего ручного труда к ма-щинному; простое разделение труда уступило место сложному. И| все эти процессы происходили одновременно и синхронизировались в единый социально-техническо-религиозный порядок, изменяющиеся части которого более или менее — пусть даже иногда и , негармонично — конгруэнтны друг другу. Говорить, будто что-|И одно здесь непременно было причиной другого, — научный нонсенс. Суждения о том, будто технологический переворот и экономичес-1 кое изменение вызвали социальные и символические сдвиги или будто религиозная этика изменила экономику, на мой взгляд, являются ложными» (Уорнер У. Живые и мертвые. М—СПб., 2000. С. 387-388, 392).

¹¹ Подробно об этом см.: Wiesner M.E. Women and Gender. P. 241— 255.

¹² Women, Culture and Society / Eds. by M.Z. Rosaldo, L. Kamphere. Stanford, 1975; Toward an Anthropology of Women / Ed. by R.R. Re-iter. N.Y., 1975. Подробно о концепциях и проблематике исследований зарубежных антропологов в 1970—1980-е гг. см. в сборнике: Женщина в обществе и культуре. М., 1987.

¹³ Becoming Visible: Women in European History / Eds. by R. Bridenthal et al. 2^n(Jed. Boston etc., 1987. P. XI.

¹⁴ Ibid. P. 1-2.

¹⁵ См., в частности: Connecting Spheres. Women in the Western World, 1500 to the Present / Eds. by M.J. Boxer, J.H. Quataert. N.Y.-Oxford, 1987.

¹⁶ Bennett J.M. «History that Stands Still»: Women's Work in the European Past // Feminist Studies. 1988. Vol. 14. № 2. P. 269-283.

¹⁷ Bennett J. Feminism and History // Gender and History. 1989. Vol. 1. № 2. P. 251-272.

¹⁸ Hill B. Women's History: A Study in Change, Continuity or Standing Still? // Women's History Review. 1993. Vol. 2. № 1. P. 5-22.

¹⁹ Так, Дэвид Андердаун утверждает, что опасения по поводу «неуправляемости женщин» составляли неотъемлемую часть «общего кризиса» социального устройства XVII в. (Underdown D. The Taming of the Scold: the Enforcement of Patriarchal Authority in Early Modern England); Order and Disorder in Early Modern England / Eds. by A. Fletcher, J. Stevenson. Cambridge, 1995. Ch. 4. Ср.: Kimmel M.S. The Contemporary «Crisis» of Masculinity in Historical Perspective // The Making of Masculinities: The New Men's Studies / Ed. by H. Brod. Boston, 1987. В условиях «общего кризиса» значительное число индивидов утрачивало способность соответствовать культурным образцам маскулинности.

²⁰ Bennett J. Women's History: A Study in Continuity and Change // Women's History Review. 1993. Vol. 2. № 2. P. 173-184.

²¹ Female Scholars: A Tradition of Learned Women before 1800 / Eds. by J.R. Brink. St. Albans (Vt.), 1980; Rosenberg R. Beyond Separate Spheres: Intellectual Roots of Modern Feminism. New Haven, 1982; Margadant J.B. Madame le Professeur: Women Educators in the Third

Republic. Princeton, 1987; Schiebinger L. The Mind Has No Sex: Women in the Origins of Modern Science. Cambridge (Mass.), 1989; Jordanova L. Sexual Visions: Images of Gender in Science and Medecine between the Eighteenth and Twentieth Centuries. Madison, 1989; Hill B. The Republican Virago: The Life and Times of Catherine Macaulay. Oxford, 1992; Schiebinger L. Nature's Body: Gender in the Making of Modern Science. Boston, 1993; Moi T. Simone de Beauvoir: The Making of an Intellectual Woman. Oxford, 1994; Dyhouse С No Distinction of Sex: Women in British Universities, 1870—1939. L., 1995; Berg M. A Woman in History: Eileen Power, 1889—1940. Cambridge, 1996; Weaver S. A Marriage in History: The Lives and Work of Barbara and J.L. Hammond. Stanford, 1997; Smith B.G. The Gender of History: Men, Women, and Historical Practice. Cambridge (Mass.)—London, 1998; etc.

²² Это довольно неуклюжее название призвано маркировать принадлежность к новой исследовательской парадигме, показать, что речь идет, разумеется, не о возвращении к традиционной истории, которая рассматривала Человека как некое абстрактное и бесполое существо, а об истории мужчин «в их взаимосвязи с другой половиной человечества». «Это значит, — констатирует Джон Тош, -что исторический образ мужчины — это образ мужа и сына, а исключение им женщины из сферы общественной жизни являет< я предметом исследования, а не аксиомой». (См.: Тош Док. Стремление к истине: Как овладеть мастерством историка. М., 2000. С 21А).

²³ См., например: Nye R.A. Masculinity and Male Codes of Honor in Modern France. N.Y., 1993.

²⁴ Nature, Culture and Gender / Eds. by С MacCormack, M. Strathern. Cambridge, 1980; Pitkin H.F. Fortune is a Woman. Gender and Politics in the Thought of Niccolo Machiavelli. Berkeley, 1984; Men's Ideas/Women's Realities: Popular science, 1870—1915 / Ed. by L.M. Newman. N.Y., 1985; Keller E.F. Reflections on Gender and Science. New Haven, 1985; Elshtain J.B. Meditations on Modern Political Thought: Masculine/Feminine Themes from Luther to Arendt. N.Y., 1986; Nicholson L. Gender and History. The Limits of Social Theory in the Age of the Family. N.Y., 1986; Fausto-Sterling A. Myths of Gender. Biological Theories about Women and Men. N.Y., 1986; etc.

²⁵ Faure С Democracy without Women... P. 39.

См. весьма обстоятельное и фундированное исследование Элизабет Фойстер: Foyster E.A. Manhood in Early Modern England: Honour, Sex and Marriage. L.—N.Y., 1999.

Tosh J. What should Historians do with Masculinity? Reflections on Nineteenth-Century Britain // History Workshop Journal. 1994. № 38. ^p- 179—202. Именно в фундаментальной монографии самого Тоша, обоснованная им «компромиссная» методология, исходные установки которой определяются отказом от абсолютизации классового или гендерного подхода и принятием так называемого «двойного варианта социального устройства» (включающего и гендерный, и классовый подход), была реализована самым последовательным образом. В книге под примечательным названием «Место мужчины: Дом и представление о мужественности в сознании среднего класса викторианской Англии» автор убедительно демонстрирует центральное место идеала домашней жизни в буржуазной концепции

27 маскулинности изучаемой им эпохи (Tosh J. A Man's Place. Mascu-Я Unity and the Middle-Class Home in Victorian England. New Haven--L., 1999). См. также: Manful Assertions: Masculinities in Britain since 1800 / Eds. by M. Roper, J. Tosh. L., 1991. Аналогичный подход, подчеркивающий связь между гендером и классом, был применен в наиболее методологически «продвинутых» исследованиях по истории семьи указанного периода. См., прежде всего: Davidoff L., Hall С. Family Fortunes: Men and Women of the English Middle Class, 1780-1850. L., 1987.

²⁸ О проблемах биографических жанров см.: Павлова Т.А. Психологическое и социальное в исторической биографии // Политическая история на пороге XXI века: Традиции и новации. М., 1995. С. 86— 92.

²⁹ См.: Levi G. Les usages de la biographie // Annales. E.S.C. 1989. A. 44. № 6. P. 1331 — 1332. Подробнее о персональной истории см.: Репина Л.П. «Персональная история»: Биография как средство исторического познания // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. М., 1999. С. 76—100; Репина Л.П. Историческая биография и «новая биографическая история» // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. Вып. 5. Историческая биография и персональная история. М., 2001. С. 5—12.

³⁰ Mendelson S. The Mental World of Stuart Women: Three Studies. Brighton, 1987; Davis N.Z. Women on the Margins. Three Seventeenth-century Lives. Cambridge (Mass.)—L,, 1995.

³¹ Davis N.Z. Op. cit. P. 2-4.

³² Дэвис Н.З. Дамы на обочине. Три женских портрета XVII века / ! Пер. Т. Доброницкой. М., 1999. С. 237, 243-244.

³³ Там же. С. 244-245.

³⁴ Этот момент, в действительности, был более характерен для гендер-ной истории 1980-х гг. (См., например: Пушкарева Н.Л. Зачем он нужен, этот «гендер»? (Новая проблематика, новые концепции, новые'методы анализа прошлого) // Социальная история. Ежегодник 1998/99. М. С. 165.

³⁵ Scott J. W. Deconstructing Equality—Versus—Difference: Or the Uses of Post-structuralist Theory of Feminism // Feminist Studies. 1988. Vol. 14. № 1. P. 34.

³⁶ Spiegel G.M. History, Historicism and the Social Logic of the Text in the Middle Ages // Speculum. 1990. Vol. 65. № 1. P. 59-86.

³⁷ О диалогической природе нового видения истории см.: Ястребиц-кая А.Л. Проблема взаимоотношения полов как диалогических структур средневекового общества в свете современного историографического процесса // Средние века. Вып. 57. 1994. С. 126—136.

³⁸ Social Science History. 1989. Vol. 13. № 4. P. 439-477.

³⁹ A History of Women in the West / Eds. by G. Duby, M. Perrot. Vol. U P. XIX.

⁴⁰ Charter R. Differances entre les sexes et domination symbolique (note critique) // Annales E.S.C, 1993. A. 48. № 4. P. 1005-1008.' CM-также⁴ Шартье Р. История сегодня: сомнения, вызовы, предложения // Одиссей. Человек в истории. 1995. М., 1995. С. 201-202.

Часть II

Сквозь века: европейская история в гендерном измерении

Глава 1. гендерные представления и гендерная идеология

В большом числе статей и книг по истории средних веков и нового времени на «женскую тему» исследуются нормативные предписания, гендерная идеология и расхожие представления о женщинах, которые были на редкость устойчивыми, фиксировали, как правило, сугубо мужской взгляд на этот предмет и, несмотря на наличие некоторых внутренних противоречий, рисовали в целом негативные стереотипы мужского восприятия. Эти идеи и представления формировали те навязываемые социумом модели женского поведения, которые жестко ограничивали свободу самовыражения. Показательно, что в эталонных моделях мужского поведения во все исторические эпохи в гораздо большей степени проявлялся социальный статус, нежели гендерный, который в «женских» моделях столь же неизменно доминировал.

Мыслители всех исторических эпох писали о женщинах, стараясь определить, что отличает их от мужчин и создать идеалы женского поведения и репрезентации. Эти идеи были зафиксированы в религиозной литературе, научных и философских трактатах, поэтических и других произведениях, которые сохранялись и читались последующими поколениями, что не только делает их доступными для исторического анализа, но прежде всего означает, что эти идеи оказывали свое влияние на сознание людей во все последующие эпохи и периоды истории. Огромную роль в формировании гендерной идеологии европейских стран на протяжении многих веков играла христианская традиция, опиравшаяся на библейские образцы (как Ветхого, так и Нового Завета) и поучения отцов церкви¹. Именно ^в этих самых влиятельных текстах черпали средневековые авторы и свою систему образов и необходимую аргументацию.

Непреходящее значение имели два центральных и противоположных по своей оценочной нагрузке библейских образа — Евы и Девы Марии. Они занимали важное место не только в ^еных сочинениях церковных писателей, но и в светских проведениях, задавая гендерные стереотипы во всех пластах сре-евековой культуры. Образы ветхозаветных героинь были

столь же активно востребованы (например, двусмысленный и 1 противоречивый образ Юдифи, одновременно — неотразимо сексуальной красавицы и святой спасительницы Иерусалима)², !

Идеи отдельных образованных мужчин, тех авторов религи-1 озных, научных и философских трудов, которые считались высшими и непререкаемыми авторитетами, с одной стороны, отпечатывались в умах огромного большинства мужчин и женщин, не способных сформулировать и увековечить свои собст-венные мысли, и с другой, служили основой для юридических норм, имевших целью регламентировать поведение. На деле, эти «авторские» мнения и идеи уже больше не считались таковыми, а рассматривались в качестве религиозной истины или научного факта, в особенности тогда, когда извлекаемые из них правила поведения вводили действия женщин в те узкие границы, которые соответствовали расхожим понятиям мужчин.

И даже те светские авторы, которые, казалось бы, хотели «воздать славу» женщине, делали это с многочисленными оговорками и в иронической форме, как, например, Леруа Гугон:

Дабы пример вам привести, Что можно в женщине найти Любовь, и кроткий нрав, и совесть, Написана мной эта повесть: Такие свойства не у всех, И славу им воздать не грех! Досадно мне и тяжело, Что у людей уж так пошло И верности наш мир не ценит. Ах, если дама не изменит И не предаст коварно, — боже, Любых богатств она дороже! Но в том-то и беда большая, Что, верность другу нарушая Из-за корысти самой вздорной, Иные дамы лгут позорно; У них сердца — как флюгера, И словно буйные ветра Сердцами этими играют, — Нередко в жизни так бывает!..

Стереотипы «женственного» и «мужественного» претерпели серьезную трансформацию в куртуазной культуре с ее рыцарским идеалом и культом Прекрасной Дамы, что было блестяще описано Й. Хейзингой:

«Глубокие черты аскетичности, мужественного самопожертвования, свойственные рыцарственному идеалу, теснейшим образом связаны с эротической основой этого подхода к жизни и, быть может, являются всего-навсего нравственным замеще-

«ием неудовлетворенного желания... Томительная мечта о подвиге во имя любви, переполняющая сердце и опьяняющая, оастет и распространяется обильной порослью... Трудно установить, до какой степени в этом представлении о герое-любовнике проявляется мужской — и до какой степени женский взгляд на любовь. Образ воздыхателя и страдальца — было ли это тем, к чему стремился мужчина, или же именно желание женщины находило здесь свое воплощение? По-видимому все-таки первое. Вообще при изображении любви обрести культурные формы в состоянии почти исключительно мужские воззрения, во всяком случае вплоть до новейших времен... В литературе взгляд женщины на любовь большей частью отсутствует не только потому, что создателями этой литературы были мужчины, но также и потому, что для женщины восприятие любви через литературу гораздо менее необходимо, чем для мужчины.

Образ благородного рыцаря, страдающего ради своей возлюбленной, — прежде всего чисто мужское представление, то, каким мужчина хочет сам себя видеть. Мечту о себе как об освободителе, он переживает еще более напряженно, если выступает инкогнито и оказывается узнанным лишь после свершения подвига. В этой таинственности бесспорно скрывается также романтический мотив, обусловленный женскими представлениями о любви. В апофеозе силы и мужественности, запечатленных в облике летящего на коне всадника, потребность женщины в почитании силы сливается с гордостью и физическими достоинствами мужчины»⁴.

Впрочем, идеалы куртуазной любви занимали в гендерных представлениях эпохи вполне ограниченную нишу. И скоро Кристине Пизанской приходится защищать женщин от мужчин, которые, «побуждаемые завистью и высокомерием», «набрасываются с обвинениями на всех женщин, надеясь умалить и поколебать честь и славу наиболее достойных из них»⁵.

Мы также обнаруживаем, что многие из тех представлений, которые составляли неотъемлемый элемент общественного сознания европейцев уже в более позднюю эпоху — в раннее новое время, были унаследованы от античных и средневековых писателей и от религиозных мыслителей. И хотя по многим Другим вопросам мнения и суждения этих авторов существенно Разнились, в том, что касалось женщин, они были на редкость единодушны: они рассматривали женщин как определенно низшие, по сравнению с мужчинами, существа и обеспечили последующие поколения бесчисленными примерами отрицательных свойств женского характера.

Вместе с тем, «протестантский бунт» устранил культ Девы Марии, изменив систему ритуалов и верований христианства, касающихся сексуальной жизни. Как подчеркивал У. Уорнер: «Литургическая жизнь была сведена к нескольким кризисным

событиям, которые произошли, согласно вере, в жизни мужчины Христа. Страсти, чувства и глубокие физико-психологические привязанности, бывшие составной частью средневекового и позднеримского христианства и тех великих религий, которые им предшествовали, стали внушать подозрение, были яростно атакованы и отменены. Моральный бунт против женских видовых символов со временем все более возрастал, пока, наконец, мать и женщина почти окончательно не исчезли из культа и в нем не остались только мужчина Христос и другие мужские фигуры Троицы... Ввиду того, что на моральном и се-кулярном уровне протестантский бунт был направлен против власти, а система власти была мужской, основанной на передаче престижа, могущества и положения по наследству от отца к сыну, можно было предположить, что этот бунт будет направлен против власти и морального господства отца. Кроме того, учитывая, что это движение увенчалось успехом, можно было заключить, что статус отца должен был быть понижен и ограничен. Однако этого не произошло...»⁶

Несмотря на свою «долгую протяженность», все эти казавшиеся вечными идеи претерпели некоторые изменения в XVI— XVIII столетиях в результате интеллектуальных сдвигов, произведенных Возрождением, реформационными течениями XVI в. и научной революцией XVII в., которая подвергла сомнению непререкаемость всяческих авторитетов. Однако эти изменения нельзя оценивать однозначно. Действительно, с XVII в. стали, наконец, отчетливо слышны голоса тех, кто отстаивал более позитивный взгляд на женщин, но еще громче зазвучали негативные оценки новых мизогинистов, которые теперь предпочитали апеллировать не к Аристотелю или Библии, а к естественным наукам и к сравнению юридических систем. На этой ген-дерной идеологии и были основаны те введенные в практику нормативные акты, которые не только не увеличили, но еще более ограничили права женщины и ее способность действовать независимо во всех сферах жизни.

Множество публикаций текстов, их переводов и каталогов, сотни специальных статей, эссе, рецензий, книг и диссертаций, посвященных ренессансным спорам о женском характере (включая их визуальное преломление) свидетельствуют об огромном интересе историков, литературоведов, искусствоведов к этой тематике гендерных исследований. Их популярность во многом объясняется тем, что в своих работах последнего десятилетия представители и представительницы «новой интеллектуальной истории» не только блестяще продемонстрировали интереснейшие повороты ожесточенной идейной борьбы и показали активность женщин в развернувшейся в Европе XVI— XVII вв. полемике о «природе женщин», но и предложили оригинальные ее интерпретации, которые дали старт дискуссии о

возникновении идеологии феминизма в XVII в.⁷ Несмотря на привычное отсутствие единодушия, которое проявилось и в _эТом вопросе, некий компромисс все же был достигнут. И наиболее ярко он выразился, вероятно, в признании того, что «хотя защитницы женщин и не требовали реформ, которые могли бы улучшить их социально-политическое положение, они помогли заложить основание для более активного феминизма, воспитывая в женщинах уверенность в своих интеллектуальных и нравственных достоинствах»⁸.

Еще большее расхождение точек зрения, чем в оценках литературной «памфлетной войны», наблюдается в трактовке взглядов религиозных лидеров XVI—XVII вв. В этом случае спорность толкований является естественным следствием не только конфессиональных пристрастий интерпретаторов, но и внутренней противоречивости самого идейного наследия реформаторов: многие из них были непоследовательны и по некоторым вопросам выражали жестко негативные мнения о женщинах, в то время как по другим — весьма позитивные (особенно это характерно для Лютера)⁹. Но, несмотря на двусмысленность высказываний религиозных мыслителей и на отсутствие согласия среди исследователей, все же можно, по всей видимости, сделать некоторые обобщения о воздействии религиозных перемен на представления о женщинах в общественном сознании эпохи.

Многие из этих представлений оставались неизменными и восходили к идеям средневековых ученых-схоластов. В глазах Лютера, Кальвина, Цвингли и вождей английских пуритан женщины — создания Господа и могут получить спасение через веру, в религиозной духовности они равны с мужчинами, но во всех других отношениях должны быть им подчинены. Большинство реформаторов, как и их предшественники — средневековые теологи, признавали принципиальную ответственность Евы за грехопадение и считали, что именно это усугубляет природную неполноценность женщин и необходимость их подчинения мужчинам.

Вместе с тем, протестанты порвали с католическим учением о высшей ценности целибата и написали множество трактатов, убеждающих мужчин (в особенности бывших священников и монахов) и женщин вступать в брак, и наставлений по управлению семьей и домохозяйством. Вполне понятно, что именно в литературе этого рода, призванной убедить сомневающихся в богоугодности семейной жизни и обнаруживаются наиболее положительные утверждения о женщинах: их авторы приводят списки прославившихся своими добродетелями женщин и образцовых жен, они также используют историю о сотворении Евы из адамова ребра как доказательство желания Господа видеть женщину стоящей рядом с мужчиной в качестве его доб-

рой помощницы, а не попираемой и растоптанной (ибо в этом случае Ева была бы создана из ноги Адама). Интересно, что аналогичное соображение выдвигалось и в доказательство того, что женщине никогда не следует претендовать на власть над мужчиной, так как если бы Господь хотел этого, он сотворил бы Еву из головы Адама¹⁰.

Протестанты, как и католики, указывали на три цели брака и перечисляли их по значению в том же порядке: деторождение, уклонение от греха и, наконец, взаимопомощь и партнерство. Но Кальвин считал самой важной как раз последнюю цель. Некоторые реформаторы включали в толкование «взаимной помощи и партнерского общения» романтическую и чувственную стороны, и следовательно, в том что касается брака, протестанты были склонны менее, чем католики, отвергать сексуальность. Однако, из идеала взаимности в браке отнюдь не следовал идеал равенства, и протестантские семейные наставления, руководства по домашнему хозяйству и брачные проповеди непременно подчеркивают значение мужской власти и женской покорности. И почти во всех течениях протестантизма эта покорность воспринималась как главный приоритет в семейной жизни: религиозные убеждения женщины никогда не рассматривались как оправдание не только для развода, но и просто для открытых споров с мужем, хотя признавалось ее право молиться о его обращении. Исключение составляли некоторые радикальные секты, которые разрешали женщинам покидать своих заблудших в вере супругов, но требовали, чтобы они быстро вступали в новый брак и таким образом оказывались под должным мужским контролем.

Протестантские реформаторы не только выражали свои взгляды на брак и женщин в печатных трудах, но и сообщали их слушающей аудитории в церковных собраниях посредством проповедей и пастырских поучений. И поскольку посещение церкви было фактически обязательным, мало кто не испытал их пропагандистское воздействие. гендерная идеология имела и эффективные визуальные средства распространения: на гравюрах, которыми иллюстрировалась религиозная литература, изображалась идеальная женщина, скромно одетая и с покрытой головой, сидящая в окружении детей и слушающая проповедь или читающая Библию. Но встречаются и негативные образы: проституток или экстравагантно одетых женщин, покупающих индульгенции, непослушных жен, наказываемых своими мужьями и т.п.¹¹

Деятели католической реформации, реагируя на вызов протестантизма в вопросе о браке, настаивали на том, что безбрачие и целомудрие являются высшими ценностями жизни христианина, и считали любое проявление сексуальности, в том числе и в супружестве, греховным и разлагающим. С середины

XVI в. католическая церковь гораздо строже требовала соблюдения целибата духовенством, но более важным средством этой политики становится не традиционное обличение женщин как источника всех зол, а ужесточение воспитания в семинариях и своевременное избавление от неподходящих кандидатов на священнический сан. С этого же времени многие католические лидеры, осознавая роль женщин-правительниц как могущественных союзников в борьбе за возвращение или удержание их стран в лоне католицизма, предпочитают воздерживаться от открытой пропаганды наиболее грубых мизогинистских идей в духе раннехристианских мыслителей или средневековых теологов. Кроме того, прекрасно понимая, что несмотря на всяческое превознесение безбрачия, все же большинство женщин готовятся к браку, католические авторы публикуют, в пику протестантским, свои собственные руководства по организации семейной жизни. Идеал жены в них не отличается от предлагаемого протестантами — покорная, сдержанная, набожная. Доминируют и еще более укрепляются идеи о неполноценности женщин и другие традиционные негативные представления, хотя самая резкая критика не имеет огульного характера, а более точно направляется на тех женщин, которые бросают вызов мужскому господству, любые проявления гендерной инверсии сурово осуждаются и преследуются.

Научная революция XVII в., которая изменила картину мира образованных европейцев, открыв им новый взгляд на вселенную, мало что изменила в давно сложившемся представлении о женской неполноценности. Более того, некоторые историки считают, что она его усугубила, отстаивая ассоциируемые с мужчинами или определяемые как в некотором роде мужские понятия разума, порядка, контроля, механических законов, и продолжая олицетворять женский характер с иррациональностью, неупорядоченностью и необузданной природой. Признание галеновской идеи о комплементарности полов было Далеко от понимания их равноправия, а к концу XVIII в. оно привело к распространению представлений о том, что половые различия пронизывают все виды человеческого опыта: даже форма скелета доказывала большинству наблюдателей, что женщине самой природой предназначено сидеть дома и выхаживать детей¹². Постепенное замещение в течение XVII и XVIII вв. религии наукой в качестве главного авторитета для образованной элиты потребовало от защитников прав женщин поиска новых аргументов, поскольку духовное равенство, признаваемое христианскими учениями, не могло более служить для них достаточно прочным основанием. Но на самом деле плоть до XX в. наука давала больше «доказательств» сущностного неравенства полов, чем аргументов в пользу их равноправия.

С сожалением приходится констатировать, что другой чрезвычайно важный аспект гендерной идеологии — юридический — 1 не подвергся столь же интенсивной разработке и в результате не нашел себе достойного места в обобщающих работах по истории гендерных отношений в Западной Европе раннего нового времени, в отличие, например, от гендерной истории периода средних веков и XIX в.¹³. Исследователи преимущественно ограничиваются изучением влияния, которое оказывало введение новых нормативных актов и кодексов, прежде всего распространение римского права, на юридический статус женщин. Среди важнейших концепций, определявших правовую ситуацию женщин, справедливо выделяется понятие чести, которое имело высокую степень гендерной дифференцированности, а для мужчин — еще и социально-классовую определенность: для мужчин из высших слоев оно все еще определялось, как и в средние века, физической храбростью и верностью (в этом, кстати, с ними сближались подмастерья и такие маргинальные группы, как профессиональные уголовники), а для буржуа и большинства работающих — честностью, профессиональным мастерством и добросовестностью. Что касается женщин, то для них, независимо от социальной принадлежности, понятие чести имело всецело гендерное содержание.

Во многих странах Европы женщины любого ранга имели право предъявлять в судах иски о дефамации в случае словесного оскорбления их чести и делали это достаточно часто. Из протоколов судов выясняется, что самым оскорбительным для мужчины было безразличное к полу слово «вор», а вот для женщины — «шлюха»¹⁴. В то же время согласно традиционным представлениям о женской греховности, иррациональности и слабости женщина считалась неспособной защитить свою честь совершенно самостоятельно, без мужской помощи. Представительницам средних и высших социальных слоев, руководствуясь в своем поведении интериоризованными понятиями чести и позора, следовало предоставить любую публичную защиту своего достоинства родственникам-мужчинам. Мужская защита женской чести нередко принимала форму законов, которые, на первый взгляд, охраняя женщину, в действительности ограждали интересы мужчин ее семьи. Например, в Испании, женщина, чей жених умер после помолвки, но до бракосочетания, получала половину имущества, обещанного в качестве свадебного дара, поскольку поцелуй как неотъемлемая часть церемонии обручения делал ничтожными ее шансы найти впоследствии другого жениха. Подразумевалось, что полученное имущество должно обеспечить ее одинокое существование или же позволит найти партнера, которого бы не остановило то, что она «осталась опозоренной», но одновременно эта мера фактически освобождала отца и братьев от затрат на ее содержание в неза-

мужнем состоянии. Схожие мотивы стояли и за обнаруживаемыми по всей Европе законами, которые требовали от насильника имущественной компенсации своей жертве или ее отцу¹⁵.

Вся гендерная идеология строилась на взаимосоотнесенных и взаимоопределяющих концепциях, одним своим полюсом обращенных к женщинам, а другим — к мужчинам, но видимая ее сторона имела «женский образ», поскольку ее творцы — интеллектуалы предпочитали рассуждать о противоположном поле. Однако в основе всех их идей относительно женщин и в законах, которые следовали из этих идей, лежали понятия, в которых эти мужчины осознавали свои собственные гендерные характеристики.

Одно из наиболее активно разрабатываемых направлений гендерной истории сосредоточено на изучении «мира воображаемого» — представлений о гендерных ролях и различиях, причем с особой остротой поднимается вопрос о соотношении гендерного сознания, разнообразных форм дискурса и общественной практики. Существенный прогресс в этом направлении тесно связан с новыми тенденциями в историографии, с расширением ее эпистемологических основ на фоне общего крутого поворота в развитии современного гуманитарного знания и нового сближения истории и литературы. Однако, анализ литературных текстов ставит перед историей гендерных представлений дополнительные и весьма серьезные методологические проблемы. По меткому выражению Линды Вудбридж, «соотношение между литературой и жизнью — самый скользкий предмет»¹⁶. Некоторые исследователи, признавая условность всех литературных жанров, предпочитают искать «золотую середину» между «чисто литературным» и социально-интеллектуальным подходом, считая одинаково непродуктивным как отрицать всякую связь между художественными образами и действительностью, так и видеть в литературных произведениях прямое отражение реальных гендерных отношений или массовых представлений. В качестве компромисса между этими двумя крайностями механизм взаимодействия литературы и жизни понимается следующим образом: имея очень слабые корни в общественных взглядах, условные литературные персонажи могли играть активную роль в их формировании и оказывать определенное влияние на поведение современников и даже представителей последующих поколений. Компромиссное решение призвано, таким образом, примирить два противоположных тезиса: о дискурсивном конструировании социального ^и социальном конструировании дискурса¹⁷.

Концепции других гендерных исследований гораздо ярче обнаруживают свои постмодернистские истоки: представление

«непрозрачности» любого, тем более литературного текста как впрочем и самого языка) и его нереференциальности от-

носительно «объективной» действительности, подчеркивание роли знаковых систем в конструировании реальности — вплоть до сведения всей гендерной истории к истории гендерных представлений. И именно в этой связи особый интерес представляют попытки соединить литературоведческий анализ с подходами и достижениями социальной истории. Инициатива в этом направлении принадлежит представителям нового поколения литературоведов, не только стремящимся уйти от расхожего дуализма «представлений и реальности», «литературы» и «социального фона», «индивида» и «общества», «культуры элиты» и «народной культуры», «творчества» и «восприятия», или производства и потребления культурных текстов, но и убедительно демонстрирующим, наряду со своими узкопрофессиональными навыками, глубокое знание социально-исторического контекста, в котором были созданы литературные произведения. В этих работах социальные отношения и представления, структурирующие этот контекст, рассматриваются отнюдь не как необязательный общий фон, без которого можно было бы обойтись при прочтении литературного текста, если понимать последний как «вещь в себе». Напротив, именно им отводится определяющая роль в отношении всех видов коллективной деятельности (в том числе и языковой) и — опосредованно — в формировании гендерного сознания.

В этой перспективе представляется вполне естественным «возвращение» от модных постструктуралистских теорий интерпретации смысловой деятельности индивида к диалогической концепции Бахтина и социально-ориентированному подходу в изучении культурной практики. Идеальная модель двустороннего взаимодействия-столкновения дискурса и практики, сложившихся в прошлом нормативных категорий культуры и реалий текущего момента позволяет выстроить логическую цепь, способную связать в единый узел анализ лингвистических, социальных и психологических процессов. Особенно плодотворной она оказывается для изучения литературных памятников переходной эпохи, в которых так или иначе проявился кризис сознания, порождаемый попыткой осмыслить и «обустроить» качественно изменившуюся ситуацию на языке и с точки зрения прошлого¹⁸. При этом наиболее многообещающими с точки зрения истории гендерных представлений и тендерной идентичности являются исследования, максимально использующие не только выдающиеся памятники литературы, но и произведения второго-третьего ряда, а также внелитератур-ные тексты, с перекрестным выявлением их интертекстуальных связей и социально-исторических условий возникновения и функционирования¹⁹.

Так, авторы книги «Половина человечества» показали сосуществование двух противоречивых комплексов представлений о

женщинах в переходную эпоху, проведя обстоятельный анализ литературного и социального контекстов знаменитой «памфлетной войны» по поводу женских качеств, о которой уже говорилось выше²⁰. Позиции сторон распределились следующим образом: «мизогинисты» вменяли женщинам в вину полный перечень всех возможных пороков, а «феминисты» доказывали несостоятельность бытовавших в общественном сознании негативных женских стереотипов, которыми оперировали их противники. Перенося эти отрицательные характеристики на мужчин, «феминисты» пытались разрушить устоявшиеся образы «коварной соблазнительницы», «сварливой мегеры» и «заядлой расточительницы», приводя многочисленные примеры добродетельных женщин и создавая столь же стереотипные позитивные образы «обманутой невинности», «покорной жены», «благочестивой матроны».

Предлагая свое объяснение особого накала и общественной значимости ренессансных дискуссий вокруг не отличающихся особой новизной мизогинистских представлений, К. Хендер-сон и Б. Макманус констатируют взаимосвязь между актуализацией негативных женских стереотипов, с одной стороны, и коллективным психологическим переживанием крупных структурных сдвигов (в том числе демографических процессов и перестройки в системе ценностей). Лишь немногие женщины решались открыто выйти за рамки общепринятых норм, в то время как их нетривиальные поступки всегда привлекали повышенное внимание и воспринимались охранительным сознанием с особым подозрением. В ситуациях экономической нестабильности и общественного напряжения негативные женские образы подпитывались вовсе не массовостью девиантного поведения женщин, которое могло бы создать реальную угрозу традиционным патриархальным структурам, а безотчетными кошмарами мужчин. Недаром говорят, что у страха глаза велики. Стрессовые состояния порождали обостренное ощущение вызова, многократно усиливали опасения «сильной половины» в отношении своей сексуальности (поздние браки — стереотип соблазнительницы), в отношении возможных покушений на свое доминирующее положение в семье (отсюда — образ агрессивной склочницы), страх перед разорением домохозяйства в Условиях экономической нестабильности (жупел женской расточительности). Все это привело к тому, что эпоха Возрождения стала поворотным пунктом в истории западно-европейского гендерного сознания.

Сходные психологические объяснения (наряду с религиозно-политическими, социально-экономическими, демографическими и другими) даются и так называемым ведовским процессам. Разумеется, уже давно никто не сомневался в том, что

«Великая охота на ведьм» имела не одну, а множество предпо-

сылок, и объяснить ее происхождение и конкретное содержание можно лишь с учетом всего комплекса перечисленных факторов, а точнее — той уникальной исторической ситуацией, которая сложилась в Европе раннего нового времени под их совокупным воздействием²¹. Тем не менее, сам факт, что огромное большинство лиц обвиненных в ведовстве, составляли именно женщины, требовал от гендерных историков нового осмысления. Кроме того, они не могли пройти мимо одного из центральных вопросов, который мало занимал других специалистов: как последствия «Великой охоты» сказались на жизни основной массы женщин, переживших ее или вовсе оставшихся в стороне?

Представление о связи женщин с колдовством имело прочные корни в европейской культуре. Широко распространенное мнение о физической, экономической, политической несостоятельности женщин влекло за собой незамысловатый вывод о том, что они в большей степени, чем мужчина, нуждались в помощи магических сил для достижения желаемых целей. В то время как мужчина имел возможность прибегнуть к поединку или к судебному разбирательству, женщине оставались только ругань, проклятия или чары. Таким образом, физическая и правовая незащищенность женщин откладывалась в массовых представлениях о колдовстве, причем незамужние женщины и вдовы, естественно, оказывались наиболее уязвимыми. На эти малоподвижные ментальные структуры накладывался более изменчивый пласт сознания, подверженный воздействию интеллектуальных и идеологических новаций. Опираясь на то разностороннее знание об общеевропейском и региональных исторических контекстах охоты на ведьм, которое сложилось в современной историографии на базе громадного корпуса исследований, опубликованных за последние четверть века, тендерные историки рассматривают ее специфическое для своего предмета содержание сквозь призму имевшихся в наличии социокультурных моделей гендерных отношений, представлений о женской сексуальности и идеологии мужского превосходства. Охота на ведьм не стала в их глазах просто охотой на женщин: ведь преследования были главным образом направлены против женщин определенного типа, характера, образа жизни.

В свете новейших концепций «радикального феминизма» охота на ведьм выступает как эффективное репрессивное средство социального контроля, как массированное применение прямого насилия с целью обуздания потенциальной женской активности и сохранения мужского господства в условиях резких перемен. Размах преследований, которым подверглись многие женщины (прежде всего, из наиболее уязвимых возрастных и социальных групп) создавал такую атмосферу, в которой дамоклов меч обвинения в ведовстве был способен стать

весомым и жестким аргументом в пользу конформизма для всех и каждой из представительниц «слабого пола», повседневное поведение которых он был призван регулировать²². Конечно, как уже говорилось, позитивные и негативные образцы женского поведения устанавливались мужчинами, но они внедрялись и в сознание женщин и усваивались ими наравне с другими культурными ценностями в процессе социализации. Именно этим, в частности, объясняют, почему женщины вместе с мужчинами участвовали в преследовании ведьм. Наряду с моральными стимулами конформизма бесспорно важную роль играло и то обстоятельство, что материальное и социальное благополучие женщины во многом зависело от ее соответствия эталону добропорядочной жены и матери и от противодействия тем, кто уклонялся от этого стандарта.

Важным средством поддержания гендерной асимметрии, помимо прямого насилия являлся контроль над женской сексуальностью в самом широком смысле, во всех ее действительных и мнимых проявлениях. Общество контролировало сексуальное поведение своих членов с помощью богатого набора инструментов: от светских и церковных судов до народных обрядов, карающих нарушителей моральных норм публичным унижением²³. И если суды действовали на основе законов или канонов, то добровольные блюстители общественной нравственности исходили из собственных групповых представлений и местных обычаев. Стандарты того, что считалось приемлемым сексуальным поведением, варьировались по странам и социальным группам, но каковы бы они ни были, преступившая их женщина рисковала прежде всего своей репутацией. Забота о своей чести в сочетании с ясным осознанием неминуемых последствий добрачной беременности вводила в действие самый эффективный регулятор сексуального поведения — самоконтроль. Но, как уже отмечалось, многие женщины имели более прагматичный взгляд на свою честь, чем суды и церковь, зачастую предпочитая получить за нее материальную компенсацию на приданое.

Массовые представления о сексуальности, в отличие от официальных, являются очень трудно уловимым предметом изучения для историков. Многие специалисты характеризуют традиционную европейскую народную культуру как необузданную, прославлявшую мужскую сексуальность в непотребных байках, похабных куплетах и — после изобретения книгопечатания — в дешевых изданиях порнографической литературы. °ни рассматривают XVI и XVII вв. как тот период, когда государство и церковные власти попытались — с некоторым успехом — обуздать эту стихию, навязав свои идеи низам²⁴. Невозможно, однако, утверждать, что это народное восприятие сексуальности разделялось основной массой женщин. Многие

популярные сюжеты и песенки, превозносившие любовные подвиги мужчин, имели откровенно мизогинистский характер, и выражали тот же страх перед якобы безудержной и заведомо порочной женской сексуальностью, который мы обнаруживаем в ученых трактатах этого времени. Женщин, проявляющих чрезмерную независимость и активность, в популярной литературе обычно ждет наказание, а иногда и смерть. Положительные женские образы распадаются на два типа: праведные девственницы, которые защищают свою непорочность всеми средствами, или преданные жены и возлюбленные, которые сохраняют верность своему единственному избраннику²⁵.

За последние двадцать лет были опубликованы сотни научных статей и книг по истории сексуальности, которые рассматривают ее в материальном, социальном и символическом контекстах, сквозь призму гендерных отношений и представлений, совокупности властных позиций и репрессивных механизмов, сложного комплекса социальных размежеваний, множественности конкурирующих дискурсов, способов выражения и умолчания²⁶. Их авторами, в отличие от предшествовавшего периода, стали отнюдь не ученые-медики, а историки, литературоведы и специалисты по другим социальным и гуманитарным дисциплинам, изучающие гендер и секс с совершенно иных точек зрения, главным образом в свете теоретических установок М. Фуко и других постструктуралистов, оказавших самое сильное влияние именно на эту область исследований. Феминистская критика теории М. Фуко внесла в эти исследования соответствующие коррективы. Внимание сторонников новой парадигмы было в большей степени привлечено к материальным условиям контекста, в котором происходила «борьба дискурсов», к специфичности женского опыта и к тому, что культурная детерминированность субъектов деятельности «не делает роль человека в изменяющемся мире преимущественно иллюзорной»²⁷.

Примечания

¹ Подробно о роли христианской традиции в представлениях о ж^ щинах в эпоху средневекововья см., например, в содержательной обобщающей работе Т.Б. Рябовой: Рябова Т.Б. Женщина в истории западно-европейского средневековья. Иваново, 1999. С. 6—34.

² Многовековое бытование и неизменная популярность легенды о Юдифи в западной культуре исследованы в интереснейшей книге Маргариты Стокер: Stacker M. Judith, Sexual Warrior: Women and Power in Western Culture. New Haven—L., 1998.

³ О сером в яблоках коне. Из средневековой городской поэзии. Фаблио Леруа Гугон. Пер. В. Дынник // Зарубежная литература средних веков / Сост. Б.И. Пуришев. Изд. 2-е. М., 1974. С. 316.

4 Хейзинга Й. Осень Средневековья. Исследование форм жизненного уклада и форм мышления в XIV и XV веках во Франции и в Нидерландах. С. 82—83. Примечательно, что в трактате анжуйского герцога Рене о турнирах предусматривалась особая церемония выявления злоязычников и их наказания за то, что они порочат женщин: «И в наказание такой человек должен быть избит другими рыцарями и оруженосцами, участвующими в турнире, и пусть бьют его так и столь долго, пока он громко не возопит к дамам о пощаде и не пообещает при всех, что никогда не будет злословить и дурно отзываться о женщинах» (Цит. по: Малинин Ю.П. «И все объяты пламенем любовным, без помыслов дурных» // Казус 1996. Индивидуальное и уникальное в истории. М., 1997. С. 51—52).

5 См. фрагменты из произведения Кристины Пизанской «О Граде Женском» в Хрестоматии.

6 Уорнер У Живые и мертвые. М.-СПб., 2000. С. 376-377, 385.

⁷ Angenot M. Les Champions des femmes: Examen du discours sur la su-periorite des femmes 1400—1800. Montreal, 1977; Maclean I. Woman Triumphant. Feminism in French Literature, 1610—1652. Oxford, 1977; Idem. The Renaissance Notion of Woman. Cambridge, 1980; Smith H.L. Reason's Disciples: Seventeenth-Century English Feminists. Urbana-L., 1982; Damon P. Mythologie de la femme dans l'Ancien France. P., 1983; Kelly J. Early Feminist Theory and the Querelle des Femmes, 1400-1789 // Eadem. Women, History, and Theory. Chicago, 1984. P. 65—109; Woodbridge L. Women and the English Renaissance: Literature and the Nature of Womankind, 1540—1620. Urbana—Chicago, 1984; Goreau A. The Whole Duty of a Woman: Female Writers in Seventeenth-Century England. Garden City—N.Y., 1985; Lazard M. Images litteraires de la femme a la Renaissance. P., 1985; Women's Sharp Revenge: Five Women's Pamphlets from the Renaissance / Ed. by S. Shepard. N.Y., 1985; First Feminists: British Women Writers, 1578— 1799 / Ed. by M. Ferguson. Bloomington, 1985; Davies S. The Idea of Woman in Renaissance Literature: The Feminine Reclaimed. Brighton, 1986; Rewriting the Renaissance: The Discourses of Sexual Difference in Early Modern Europe / Eds. by M.W. Ferguson et al. Chicago, 1986; Women in the Middle Ages and Renaissance: Literary and Historical Perspectives / Ed. by M.B. Rose. Syracuse, 1986; Perry R. The Celebrated Mary Astell: An Early English Feminist. Chicago, 1986; Jones A.R. Surprising Fame: Renaissance Gender Ideologies and Women's Lyric // The Poetics of Gender / Ed. by N. Miller. N.Y., 1986. P. 74-95; Hobby E. Virtue of Necessity: English Women's Writing, 1649-1688. L, 1988; Haselcorn A.M., Travitsky B.S. Renaissance Englishwomen in Print: Counterbalancing the Canon. Amherst, 1989; Jordan С Renaissance Feminism: Literary Texts and Political Models. Ithaca, 1990; Daughters, Wives and Widows: Writings by Men about

^ Women and Marriage in England, 1500-1640. Urbana (III), 1992; etc. Henderson K.U., McManus B.F. Half-humankind. Contexts and Texts of jhe Controversy about Women in England, 1540—1650. Urbana, 1985.

См., в частности: Wiesner M.E. Luther and Women: The Death of Two Marys // Feminist Theology: A Reader / Ed. by A. Loades. L., 1990. ^v- 123—137.

¹⁰ Ozment S. When Fathers Ruled: Family Life in Reformation Europe. Cambridge, 1983; Douglass J.D. Women, Freedom and Calvin. Philadelphia, 1985; Roper L. The Holy Household: Women and Morals in Reformation Augsburg. Oxford, 1989.

Grieco S.F.M. «Querelle des femmes» or «guerre des sexes»? Visual Representations of Women in Renaissance Europe. Florence, 1989; Moxey K. Peasants, Warriors, and Wives: Popular Imagery in the Reformation. Chicago, 1989; The Crannied Wall: Women, Religion and the Arts in Early Modern Europe / Ed. by C. Monson. Ann Arbor, 1992.

¹² Merchant C. The Death of Nature: Women, Ecology and the Scientific Revolution. N.Y., 1980; Smith H. Gynecology and Ideology in Seventeenth-Century England // Liberating Women's history: Theoretical and Critical Essays / Ed. by B.A. Carroll. Urbana, 1986; Schiebinger L. The Mind has No Sex? Women in the Origins of Modern Science, Cambridge (Mass.), 1989; etc.

¹³ См. также критические замечания в: Pomata G Histoire des femmes et «gender history» (note critique) // Annales E.S.C. 1993. A. 48. № 4. P. 1019-1026.

¹⁴ Cioni M.L. Women and Law in Elizabethan England with Particular Reference to the Court of Chancery. N.Y., 1985; Ingram M. Church Courts, Sex and Marriage in England 1570—1640. Cambridge, 1987; Kuehn T. Law, Family, and Women: Toward a Legal Anthropology of Renaissance Italy. Chicago, 1991.

¹⁵ Wiesner M.E. Women and Gender. P. 30—35.

¹⁶ Woodbridge L. Women and the English Renaissance: Literature and the Nature of Womankind, 1540-1620. Urbana-Chicago, 1984. P. 3.

¹⁷ Подробнее об этом см. ниже.

¹⁸ Развернутое теоретическое обоснование этого подхода см.: Aers D. Community, Gender, and Individual Identity: English writing, 1360— 1430. L.-N.Y., 1988. См. также: Culture and History 1350-1699: Essays on English Communities, Identities and Writing. L., 1992.

¹⁹ К лучшим образцам подобного рода исследований можно отнести упомянутую выше работу Дж. Шарпа.

²⁰ Henderson K.U., McManus B.F. Half-humankind. Contexts and Texts of the Controversy about Women in England, 1540—1650. Urbana, 1985.

²¹ Clark S. Inversion, Misrule and the Meaning of Witchcraft // Past and Present. 1980. № 97. P. 98—127; Easlea B. Witchhunting, Magic and the New Philosophy. Sussex, 1980; Henningsen G. The Witch's Advocate: Basque Witchcraft and the Spanish Inquisition. Reno (Nev.), 1980; Lamer С Enemies of God: The Witch Hunt in Scotland. Baltimore. 1981; Eadem. Witchcraft and Religion: The Politics of Popular Belief. L., 1984; Kbits J. Servants of Satan: The Age of the Witch Hunts. Bloom-ington, 1985; Levack B.P. The Witch-hunt in Early Modern Europe. L., 1987; Early Modern European Witchcraft: Centers and Peripheries / Eds. by B.Ankarloo, G.Henningsen. Oxford, 1989; Martin R. Witchcraft and the Inquisition in Venice 1559—1650. L., 1989.

²² Women, Violence and Social Control / Eds. by J. Hanmer, M. Maynard. L., 1987. P. 13-29; Karlsen C. The Devil in the Shape of a Woman. N.Y., 1987; Burghartz S. The Equation of Women and Witches: a Case Study of Witchcraft Trials in Lucerne and Lausanne in the Fifteenth and

Sixteenth Centuries // The German Underworld: Deviants and Outcasts in German History / Ed. by R. Evans. L., 1988. P. 57-74; Barstow A. On Studying Witchcraft as Women's History: A Historiography of the European Witch Persecutions // Journal of Feminist Studies in Religion, 1988, V. 4, № 1. P. 7—19; Roper L. Witchcraft and Fantasy in Early Modern Germany // History Workshop Journal. 1991. № 32. P. 19—43; Hester M. Lewd Women and Wicked Witches: A Study of the Dynamics of Male Domination. L., 1992; etc.

23 Quaife G.R. Wanton Wenches and Wayward Wives: Peasants and Illicit Sex in Early Seventeenth-century England. L., 1979; Family and Sexuality in French History / Eds. by R. Wheaton, Т.К. Hareven. Philadelphia, 1980; Sharpe J.A. Defamation and Sexual Slander in Early Modern England. York, 1980; Ingram M. Church Courts, Sex and Marriage in England 1570-1640. Cambridge, 1987.

24 Например, установлено, что в Испании около 1560 г. произошел огромный рост судебных преследований по поводу преступлений на сексуальной почве, имевших целью искоренение девиантных форм сексуального поведения (См.: Fernandez A. The Repression of Sexual Behavior by the Aragonese Inquisition between 1560—1700 // Journal of the History of Sexuality. 1997. V. 7. № 4. P. 469-501). Наказания для женщин, назначаемые по делам подобного рода, были, как правило, мягче, чем для мужчин, что следовало известной логике о меньшей ответственности женщины ввиду ее неполноценности и «зла», заключенного в ней от природы.

²⁵ Wiltenburg J. Disorderly Women and Female Power in the Street Literature of Early Modern England and Germany. Charlottesville, 1992.

²⁶ Sexual Meanings: The Cultural Construction of Gender and Sexuality / Eds. by S.B. Ortner, H. Whitehead. Cambridge (Mass.), 1981; Sexuality in Eighteenth-Century England / Ed. by P.-G. Bouce. Manchester, 1982; McLaren A. Reproductive Rituals: The Perception of Fertility in England from the Sixteenth to the Nineteenth century. L.—N.Y., 1984; Roper L. The Holy Household: Women and Morals in Reformation Augsburg. Oxford, 1985; Clark A. Women's Silence, Men's Violence: Sexual Assault in England, 1770-1845. L., 1987; Mitchison R., Lene-man L. Sexuality and Social Control: Scotland 1660-1780. L, 1989; Davenport-Hines R.P.T. Sex, Death and Punishment: Attitudes to Sex and Sexuality in Britain Since the Renaissance. L., 1990; Laqueur T. Making Sex: Body and Gender from the Greeks to Freud. Cambridge (Mass.), L., 1990; Forbidden History: The State, Society, and the Regulation of Sexuality in Modern Europe / Ed. by J.C. Fout. Chicago—L, 1992; Walkowitz J.R. City of Dreadful Delight: Narratives of Sexual Danger in Late-Victorian London. Chicago, 1992.

²¹ Newton J. History as Usual? // Cultural Critique. 1988. № 1. P. 99. См. также: Schor N. Dreaming Dyssymmetry: Barthes, Foucault, and Sexual Difference // Men in Feminism / Eds. by A. Jardine, P. Smith. N.Y., 1987. P. 98—110; Feminism and Foucault: Reflections on Resistance / Eds. by I. Diamond, L. Quinby. Boston, 1988.

Глава 2. гендерная асимметрия в браке и семье

Самая представительная группа гендерных исследований в области европейской истории всех эпох посвящена институтам семьи и брака, которым несомненно принадлежала и все еще во многом принадлежит решающая роль в определении индивидуальных судеб и мужчин, и женщин.

Инициатива и огромная заслуга в разработке этой проблематики принадлежит специалистам в области исторической демографии (прежде всего так называемой «демографии женщин») и демосоциальной истории. Серьезный стимул был задан и работой феминистских теоретиков и практиков в общественных науках. Можно вспомнить, что еще в 1966 г. Джульеттой Митчел была предложена и стала достаточно популярной модель, в которой социальное положение женщин определялось комплексом, состоявшим из четырех структур: способ производства, система отношений между полами, система социализации детей и, наконец, тип воспроизводства населения. Но во второй половине 1970-х гг. на первый план вышли другие сюжеты.

Если обратиться к работам по истории семьи, то, пожалуй одна из самых авторитетных — это книга Ж.-Л. Фландрена, в которой наряду с другими проблемами был поставлен вопрос об историчности современной формы семьи, составляющей базовую структуру частной жизни, об отсутствии понятия «privacy» и разграничения частного и публичного в домашней жизни доиндустриальной эпохи, а также о «прогрессе индивидуализма в лоне семьи». В замечательном разнообразии сторон и сюжетов семейной жизни, рассмотренных Фландреном, выделяется сфера эмоционально окрашенных родственных отношений, главным образом между мужем и женой, родителями и

детьми¹.

Эмоциональный, или как его еще иногда называют, «сентиментальный» подход к исследованию внутрисемейных и других межличностных отношений, привлекает особое внимание с точки зрения задач изучения частной жизни, но именно на этом пути неизбежно возникают дополнительные сложности и трудности источниковедческого характера. Надо сказать, что до недавнего времени сторонники «сентиментального» подхода использовали преимущественно специфические источники — дневники, мемуары, литературные произведения и другие документы личного характера, принадлежавшие, как правило, семьям аристократического или «околоаристократического» происхождения. Однако были и знаменательные исключения.

Так, например, уже в 1980-е гг. выходит ряд работ, в которых проблемы «домашней» жизни женщин рассматриваются в

онтексте истории крестьянской и городской семьи эпохи сре-невековья и раннего нового времени. В них были изучены оазличные аспекты истории семьи (демографический, экономический, правовой, социологический, психологический), раздельно и в комплексе и, кроме того, в непосредственной связи с основными тенденциями общественного развития. Речь идет, в частности, об исследованиях американских историков-медиевистов Барбары Ханавалт, Дэвида Николаса, Джудит Беннетт и некоторых других², которые позволили оспорить научную состоятельность моделей средневековой семьи, ранее априорно сконструированных путем противопоставления (Э. Шортер, Л. Стоун) или отождествления с семьей нового времени (А. Макфарлейн)³. Результаты проведенных исследований с использованием уникального массового материала (судебные протоколы, различного рода криминальные расследования и т.п.) убедительно опровергли представления о том, что супружеская семья в доиндустриальной Европе являлась лишенным эмоций экономическим союзом и что сердечной склонности и сексуальной привлекательности не находилось места в браке.

В конце 1980—1990-е гг. все больше исследователей обращаются к изучению «семейных проблем» в контексте социокультурной истории, а географический и хронологический диапазон такого рода работ существенно расширяется. В этот период выходят в свет интересные аналогичные исследования отечественных историков, включая коллективные проекты⁴.

Значительное место в имеющейся научной литературе занимает уже давно поставленная и столь же давно дебатируемая проблема европейских брачных моделей. Ее обсуждение служит обычно необходимым предварительным условием для анализа гендерной асимметрии в брачных обычаях и в семейной жизни.

При наличии достаточно широкого спектра брачных моделей и обычаев в Европе, повсюду неизменными оставались ряд ключевых характеристик брака: во все времена большинство женщин и мужчин вступали в брак хотя бы однажды и само общество понималось как совокупность домохозяйств, которые преимущественно формировались вокруг брачной пары или же вокруг ее овдовевшей половины. Сами же западно-европейские брачные модели варьировались в зависимости от региона (северо-западная и южная модели), социального слоя («аристократическая» модель брака отличалась от «простонародной») и, в меньшей степени, от конфессиональной принадлежности.

Как известно, в Северо-Западной Европе историки позднего средневековья и раннего нового времени зафиксировали

Уникальную, единственную в мире модель, отличающуюся тем,

что пары откладывают вступление в брак до 25, иногда до 30 лет (то есть далеко за возраст половой зрелости) и сразу же

после бракосочетания обзаводятся собственным домохозяйством (собственно брак и откладывается специально до тех пор пока не будут накоплены ресурсы для такого «обзаведения»)! При этом (если речь идет о первом браке) мужья оказываются всего лишь на два—три года старше своих жен, и несмотря на наличие в домохозяйстве слуг в нем редко живет более одного родственника, не являющегося частью нуклеарной семьи. Интересно, что характерный для переходного периода демографический режим со специфическим жизненным циклом (работа в качестве домашней прислуги, поздний брак и высокий процент холостых) сформировался в Англии еще во второй половине XIV в., он, таким образом, сближал английское общество позднего средневековья с обществом раннего нового времени. Работа в услужении уже в позднее средневековье установилась как этап жизненного цикла, то есть как стадия взросления, проходимая молодыми людьми обоего пола. Этот институт обеспечивал высокую степень эмоциональной и даже экономической независимости от родительской семьи в довольно юном возрасте (в Южной Европе, напротив, девушки в ожидании жениха оставались со своими родителями, ибо вариант покинуть дом и искать себе занятие представлял угрозу для их «добродетели» и мог впоследствии послужить препятствием к браку — единственной «карьере», открытой для женщин из бедной семьи). В Англии второй половины XIV — первой половины XV столетия браки заключались главным образом в 24—26 лет в городах и в 21—23 года в деревне с очень небольшой разницей в возрасте между супругами, причем в значительном числе случаев невеста оказывалась старше жениха, а значительная часть взрослых женщин вообще никогда не была в браке (от 15 до 17%). Напротив, в Южной Европе обычным был брак между мужчиной от 25 до 40 лет и девушкой, намного младше него, а в состав домохозяйства, как правило, входили представители нескольких поколений, вне брака оставалось только 3% женщин. Это показывает существование глубоких культурных различий между отдельными регионами позднесре-дневековой Европы.

Пожалуй, наиболее необычным выглядит в английской модели поздний брачный возраст женщин, которые в результате вступали в брак уже вполне взрослыми людьми, обладая большей самостоятельностью в принятии решения, когда и за кого выходить замуж, и немедленно брали на себя управление домашним хозяйством. Таким образом, они не были так зависимы от своих мужей, как, например, жены в патрицианских купеческих семьях итальянских городов, где средний возраст первого брака для женщин ограничивался пятнадцатью годами, а для мужчин заходил за тридцать лет.

Северо-западная модель по существу создавалась на основе педставлений о том, что молодоженам следует до вступления брак стать экономически самостоятельными, и следовательно ба супруга должны были долгое время накапливать необходимые средства, работая по найму в других домохозяйствах, или откладывать вступление в брак до смерти своих родителей и распределения семейной собственности⁵. Вполне естественно, что изучение эволюции брачных моделей во многом связано с исследованием социально-экономических процессов и участия женщин в общественном производстве. Но об этом в другом месте⁶.

С другой стороны, брачная модель формировалась на основе представлений и приоритетов людей, регулирующих их матримониальное поведение в определенном спектре возможностей. В этой связи, не вызывает сомнения то, что ранние браки, характерные для классической средневековой модели, предельно сужали этот спектр для вступающих в брак (как юношей, так и девушек). И понятно, что совершенно иная основа для семейных отношений (близких к партнерским) складывалась в браках более зрелых людей и, к тому же, почти ровесников.

Большой вклад в изучение эволюции средневекового института брака и различных моделей брака, его общественного статуса, матримониального поведения мужчин и женщин средневековья внес выдающийся российский медиевист Ю.Л. Бессмертный, который справедливо подчеркивал необходимость последовательного историзма при подходе к этим проблемам: «Только при таком подходе можно понять подлинные мотивы, побуждавшие мужчин и женщин далекого прошлого спешить (или, наоборот, не спешить) с браком, сохранять (или не сохранять) супружескую верность, выбирать ту или иную партию в браке или оставаться холостяком⁷. Исследования Ю.Л. Бессмертного, в частности, показали, что в XI в. произошли значительные изменения в отношении к церковному браку и брачно-семейным связям (укрепление престижа малой супружеской семьи), что в XII—XIII вв. процесс социального возвышения института брака продолжался, но только в позднее средневековье церковный брак становится исключительной формой супружеского союза, со строжайшим запретом разводов и повторных браков при жизни супругов. Впрочем, идеал Церковного брака определял отнюдь не все поведенческие сте-Реотипы, о чем свидетельствуют многочисленные примеры из судебной практики⁸.

Во Франции в XI—XIII вв. девушек выдавали замуж в 12—13 лет, и к XV в. средний брачный возраст в этой стране увеличился всего лишь до 15 лет. Между тем существовали регионы, в которых и в этот период, и в начале нового времени возраст первого брака был ощутимо выше.

Означал ли более поздний возраст вступления в брак ц более вероятную свободу выбора? Этот вопрос вызвал жаркие споры в среде гендерных историков и историков семьи, прежде всего англоведов, поскольку именно по этой стране введено в научный оборот подавляющее большинство таких источников как семейная переписка, дневники, а также брачная статистика раннего нового времени.

Американские историки Мириам Слейтер и Джон Гиллис утверждали, что родственники и, прежде всего, семья невесты продолжали и в это время, как и в средние века, играть важную роль в организации брака⁹. При этом они опирались на материалы, касающиеся разных социальных групп: Слейтер обнаружила сложные брачные стратегии, осуществляемые с целью укрепления семейных и родовых союзов в высших слоях, а наблюдения Гиллиса касались низших классов, в которых на решение о том, следует ли паре заключать предполагаемый брак, оказывали значительное влияние отношение соседей и позиция властей, которые могли просто наложить на него запрет, если кандидаты считались неимущими. Те же историки, которые оперировали свидетельствами, относящимися к положению средних слоев, доказывали, что хотя пары могли прислушиваться и к советам, и к угрозам, они все же были большей частью свободны в своем выборе¹⁰.

Но выводы участников этой дискуссии только кажутся противоречивыми. И дело даже не в том, что их расхождение можно объяснить как проявление социальной дифференциации, — сама полемика происходит из того, что исследователи, следуя за неизбежным «пристрастием» источников, сосредоточили свое внимание на конфликтных ситуациях. Действительно, речь идет о таких случаях, в которых имел место открытый и соответственно засвидетельствованный источниками конфликт между главными действующими лицами и их семьями или общиной. В огромном же большинстве браков цели и стремления невесты и ее родителей, родственников и общины совпадали: в глазах всех сторон лучшим мужем считался тот, кто мог обеспечить надежную защиту, доброе имя, положение в обществе. Вот почему даже те женщины, которые обладали самой большой свободой в выборе своих мужей, а именно вдовы и сироты, предпочитали руководствоваться в этом важнейшем решении своей жизни не романтическими чувствами, а теми практическими соображениями здравого смысла, которые мы назвали бы расчетом.

Однако в том, что касается противопоставления объявленного «бесчувственным» брака по расчету и «эмоциональной союза», который якобы был несвойственен рассматриваемой эпохе, нельзя не согласиться с М. Уиснер, которая считает е необоснованным. Она справедливо обращает внимание на то,

_т0 «стремление к материальному благополучию, жажда соци-льного престижа, упование на будущих детей были не менее важными эмоциями, чем сексуальное пристрастие. Любовь и влечение, которые женщина испытывала по отношению к мужчине, могли опираться на любую комбинацию из всех этих

чувств»¹¹.

Примечательные картинки семейно-брачного быта много-бразно и с явной мизогинистической направленностью представлены в сборнике сатирических новелл «Пятнадцать радостей брака» (рубеж XIV и XV вв.):

«Какого бы характера ни была жена, покладистого или вздорного, она, как и все женщины на свете, держится одного главного и непреложного правила в браке, а именно: что муж ее самый слабый да немощный из всех мужчин и что нет никого ничтожней его в тайных супружеских делах.

И бывает так, что резвый и прыткий молодой человек женится на достойной и благонравной девушке и они вдвоем услаждают себя, чем только возможно, и год, и два, и более, пока не охладеет в них молодой задор; но женщина стареет не так быстро, как мужчина, каков бы он ни был, ибо на ее долю не выпадает столько забот, да трудов, да маяты, сколько мужу ее: не будь у него услад да забав, он, глядишь, еще скорее в дряхлость бы впал. Правда и то, что женщине, когда она носит да рожает детей, также тяжко приходится, ибо беременность и роды, что и говорить, великий труд, но разве мыслимо сравнить его с теми заботами, да тяготами, да глубокими раздумьями, в которые ввергает мужчину любое важное дело. Что же до беременности и родов, то это дела обыкновенные и дивиться тут нечему: для женщины они такой же труд, как для курицы или гусыни, что извергают яйцо с кулак величиною оттуда, куда, кажется, и мизинца не засунешь. Так уж природа устроила — что для женщины, что для курицы, а поглядите-ка на эту последнюю: она знай себе только жиреет, неся яйца каждый Божий день; это ведь глупому петуху забота — с утра до ночи искать для курицы корм да совать ей в клюв, а той и делать больше нечего, кроме как есть, да кудахтать, да довольною быть. Таково же поступают и все добрые почтенные женатые люди, и за то они похвалы достойны.

А кончается это тем, что бедолага наш худеет да хиреет, заявленный трудами, заботами и неотвязными мыслями; и те-^ПеРь он для супружеского дела вовсе не годен или же так мало ^г°ден, что жене неугоден; не под силу ему обходиться с нею ^Так, как хотелось бы, и от этого приходит он в полное расстройство. Чего не скажешь о его половине: она-то еще и теперь в самом соку, как и была вначале. И поскольку рацион, а с каждым днем все убывает, то вместо любовных услад, да забав, да приятностей, коими тешили себя супруги во время

^:ени"<ны и мужчины i

оно, когда муж был еще в полной силе, начинаются у них свары да дрязги»¹².

Если в эпоху античности брак был практически обязатель- \ ным, то в средние века безусловно предпочтительным считалось девственное состояние, аскетизм, безбрачие, а брак был отмечен печатью греховности, хотя и воспринимался как меньшее зло: в отличие от прелюбодеяния и распутства это был грех простительный. Однако и здесь церковная идеология брака не только не совпадала полностью с реалиями повседневности, но и имела своего рода умеренную альтернативу благодаря своим светским интерпретаторам. В частности, в знаменитой «Книге рыцаря Делатур Ландри» (XIV в.), автор пишет в поучение своим юным дочерям:

«Бог и природный разум противятся греху, ибо, как говорят проповедники, Бог, сотворив мир, соединил в браке мужчину и женщину и приказал им жить в браке. И после, когда Христос сошел к людям, он возвестил в своих проповедях, что супружество угодно Богу, что супруги — единая плоть, что они должны любить друг друга, оставляя даже мать и отца своего и любое другое существо. И поскольку Бог их соединил, никакой смертный человек не может разъединять их, то есть отнимать любовь одного из супругов. Так молвил Господь своими святыми устами, и так перед вратами церкви велят молодоженам любить и беречь друг друга в радости и в горе, в болезни и здоровье и не покидать друг друга никогда»¹³.

«Всякая добропорядочная женщина, повинуясь Господу и Святому Писанию, должна любить своего мужа пуще всех других, оставляя всякую другую любовь ради этой: ибо изрек Господь своими собственными устами, что должно бросить отца и мать, сестру и брата, пожертвовать всем ради любви своего господина; и что это не две плоти, но одна. Бог соединил их в одну, и никто из людей не может их разъединить, то есть никакой человек не может и не должен оскорблять любовь одного из них, поскольку соединили их Бог и Церковь»¹⁴.

Ценность брака здесь никакому сомнению не подвергается, акцент же делается на поведение «добропорядочной женщины» в браке, на соответствие идеалу «хорошей жены», вне зависимости от качеств ее «господина»:

«Если простолюдины наказывают своих жен кулаками, то благородных дам лишь журят, иначе поступать не следует Поэтому любая благородная дама должна показать, что у нее доброе и честное сердце, то есть кротко и с приличиями выказать свое стремление к совершенствованию, покорности 1 послушанию перед господином, страх и боязнь ослушаться.-Каждая должна быть готова выполнить любой приказ, хороший ли, плохой ли — все равно. И если даже приказание порочно,

не будет повинна, выполнив его, ибо вина ляжет на господина»¹⁵.

«Кто хочет сохранить любовь своего господина чистой, не осквернив ее завистью и дурными языками клеветников, должен быть сдержан. Ибо стоит женщине выказать какие-либо чувства, как это уже подмечено слугами, служанками или кем-то еще; только слуги за дверь, как начнут сплетничать меж собой, да еще с кем-нибудь поговорят, а те, с кем они поделятся, передадут это дальше, и каждый добавит что-то от себя, чуть приукрасив. Так и пойдет слух, превращаясь в тяжкое обвинение, и женщина или девушка будет оклеветана и обесчещена»¹⁶.

В отличие от средневековой идеологии, одной из ключевых идей Реформации было как раз отрицание ценности безбрачия и прославление семейной жизни в качестве состояния, наиболее предпочтительного для духовного развития человека.

Историки отмечают следующие различия в вопросах брака: протестантские брачные правила больше значения, чем католические, придавали согласию родителей и оставляли открытой возможность развода с последующим вступлением в новый брак, в тех случаях, когда имели место адюльтер или импотенция, а в некоторых странах и при отказе в сексуальных отношениях, при жестоком обращении, неизлечимой болезни (например, проказе). Невозможность развода для католиков несколько компенсировалась наличием институтов, которые давали приют покинутым женам и жертвам жестокого обращения (в протестантских странах подобных институтов не было). Это, однако, не внесло сколько-нибудь существенных изменений в брачные модели, поскольку все протестантские страны оказались в ареале распространения северо-западного варианта.

Более значительную роль в дифференциации брачных моделей играл социальный фактор. Повсюду в Европе крестьяне и крестьянки заключали браки в более раннем возрасте, чем горожане и горожанки, и чаще формировали такие домохозяйства, в которых проживали вместе родственники разных поколений или женатые братья со своими семьями. Овдовев, они также чаще и через более короткий промежуток времени вступали в повторные браки. Женщины из высших слоев общества выходили замуж в более раннем возрасте, чем из низших, и разница в возрасте между супругами у них была больше. Те енщины, которые были вынуждены мигрировать в поисках Раооты, как правило, вступали в брак позже и с близкими по взрасту партнерами.

О повторных браках¹⁷, которые составляли в среднем около _Во ^ои пятой браков в странах Европы этого времени, отчетливо проявляется гендерная дифференциация: вдовцы заключали такие браки гораздо чаще и с более коротким интервалом, чем

вдовы. Это отчасти объясняется, с одной стороны, нежеланием богатых вдов вновь терять обретенную было свободу, а с другой — непривлекательностью бедных вдов, в особенности немолодых, в качестве брачных партнеров¹⁸.

В XVI—XVII вв. отмечается также усиление внимания к авторитету и роли патриархального главы семейства в религиозной и политической мысли эпохи. Но одновременно пуритане и другие протестантские писатели всячески подчеркивали власть жены над детьми и слугами, а также значение взаимной любви и привязанности между супругами. Эта тема осваивается и гуманистической литературой католической Европы.

Лионская поэтесса XVI в., получившая прекрасное гуманистическое образование, «прекрасная канатчица» Луиза Лабе писала в своем «Споре Безумия и Амура»:

«Тот, кто видит, как мужчина (каким бы добродетельным он ни был) изнывает в своем доме без ласкового общества жены, которая бережно распределяет его добро, заботится об удовольствии мужа, потихоньку держит его в узде, из боязни, чтобы он не слишком повредил своему здоровью, избавляет его от неприятностей или предотвращает их, успокаивает его, смягчает его нрав, ухаживает за ним во время болезни, составляет с ним два тела, четыре руки, две души и делает его более совершенным, чем первые люди платоновского «Пира»,— разве тот не признает, что супружеская любовь достойна одобрения? И он припишет это счастье не столько браку, сколько любви, поддерживающей брак. Если же ее нет, мужчина впадает в неистовство, он бежит и покидает свой дом. Если женщина не живет со своим мужем в любви, она никогда не смеется. Нет им покоя. Он хочет отдохнуть — она кричит. Их добро расточается, все идет прахом. И это — верное доказательство того, что только дружба в браке приносит удовлетворение, которое в нем ищут»¹⁹.

В связи с этим исследователи ставят вопрос о действительном характере супружеских отношений, который нередко формулируется следующим образом: какому же из двух наставлений в семейной жизни — тому, что предписывало беспрекословное подчинение жены мужу, или тому, что рекомендовало строить семью на взаимном уважении и любви — больше следовали на практике?

После целого ряда продолжительных дискуссий историки, которые пытались найти однозначный ответ на этот вопрос в конкретно-историческом материале разных стран и регионов, так и не пришли к консенсусу. Они извлекли из источников огромный объем интереснейшей, но чрезвычайно противоречивой информации, в которой в изобилии представлены примеры и ситуации, свидетельствующие как о тирании мужей, так и о нежном взаимопонимании супругов.

В этой «патовой» ситуации самое достоверное обобщение оказалось и наиболее очевидным: равные или почти равные отношения обычно складывались в тех матримониальных союзах, в которых супруги были близки по возрасту и социальному положению, а жена не только приносила в семью достаточно весомое приданое, но и могла опереться на активную поддержку своей родни в семейных конфликтах²⁰.

Некоторые исследования позволяют получить более развернутое представление о внутрисемейных отношениях в отдельных странах и социальных группах. Так, Ш. Маршал в своей книге, посвященной истории нидерландского дворянства раннего нового времени²¹, перейдя от тщательно проработанной и отсортированной демографо-статистической информации к выявлению брачно-семейных моделей и отношений внутри семьи и линьяжа, пришла, в частности, к выводу о том, что реалии семейной жизни, как, впрочем, это было выявлено и в других странах, не всегда укладывались в прокрустово ложе нормативов.

«Жены и мужья часто были партнерами в семейных делах. И матери, и отцы участвовали в воспитании детей, поддерживая друг друга и внушая ценность взаимных отношений своим детям»²². Естественная теплота и эмоциональность внутрисемейных связей выражалась явственно и открыто на всех перевалах жизненного пути и запечатлелась в дневниках, переписке между супругами и с детьми (в том числе с дочерьми), завещательных распоряжениях. На шкале ценностей индивидов любого пола сохранение единства семьи ставилось даже выше общности конфессий. Эта взаимность в межличностных отношениях опиралась на целый ряд оснований. Конечно, большое значение имели финансовая независимость и узаконенные права женщины в дворйнской семье, но важную роль играли и другие факторы: относительно узкий возрастной интервал между супругами создавал изначально благоприятные условия для их взаимного сближения и установления партнерских отношений, а высокая детская смертность и реальная угроза угасания рода в условиях войны и революции повышали ценность каждого из выживших, в глазах родителей и домочадцев²³.

Исследовательский поиск специалистов по истории семьи начала нового времени, как и по истории более ранних периодов, довольно долго наталкивался на труднопреодолимое препятствие — отсутствие прямых и скупость косвенных данных о внутрисемейных отношениях в средних и низших общественных слоях. Прорыв в этом направлении оказался возможным благодаря использованию литературных и окололитературных текстов разного уровня.

Так, британский историк Дж. Шарп ввел в источниковую базу истории гендерных отношений XVII столетия массовый

материал дешевых и популярных английских печатных изданий для простонародья, который содержит неоднозначные, косвенные, но ничем другим невосполнимые свидетельства о матримониальных и гендерных представлениях в этой среде²⁴. Изучив тексты многочисленных народных баллад, а также имевших широкое хождение сборников шуток, пословиц и поговорок, Шарп обратил особое внимание на то, как в них преломились три аспекта брачного поведения: выбор партнера, распределение прав и обязанностей по хозяйству, отношения между супругами.

Соблюдая исключительную осторожность, необходимую при анализе такого рода источников, исследователю удалось доказать, что именно браки по любви считались нормальными и желательными, свобода в выборе партнера воспринималась как должное, браки по расчету считались предосудительными и заведомо несчастливыми. Несмотря на строгое разграничение ролевых функций между мужем и женой, определяющим было представление о теплых, любовных отношениях между ними.

Вместе с тем в балладах нашли свое место идеология мужского превосходства и одобрение патриархальной системы. Отношения между супругами располагались в очень широком спектре, соответствующем жанровым различиям: от сатирически изображаемых бурных конфликтов до трогательных любовных сцен и равноправного партнерского участия в совместном принятии решений. Важно подчеркнуть то, что это были не нормативные предписания и не высказывания конкретных исторических лиц или описания бытовых реалий, но речи и действия вымышленных персонажей, которые по замыслу должны были оправдывать ожидания читателей, а следовательно так или иначе соответствовать представлениям, чувствам, мыслям, убеждениям, надеждам и даже фантазиям многих простых людей — мелких собственников, слуг, подмастерьев, представителей тех общественных слоев, которые составляли ядро потребителей произведений массовой культуры. Можно говорить о самостоятельном значении некоторых литературных реминисценций, но было бы нелепо отрицать роль реального и претворенного жизненного опыта в формировании этих текстов, как и всей культурной среды.

Примечания

¹ Flandrin J.-L. Families in Former Times: Kinship, Household and Sexuality. Cambridge, 1979 (1-е изд. - 1976).

² Hanawalt B. The Ties that Bound. Peasant Families in Medieval England. N.Y., 1986; Bennett J.M. Women in the Medieval English Countryside: Gender and Household in Brigstock before the Plague. N.Y., 1987; Nicholas D. The Domestic Life of a Medieval City: Women, Children,

and the Family in Fourteenth-Century Ghent. Lincoln (Nebr.), 1986; etc. См. также библиографию в конце очерков.

3 Shorter E. The Making of the Modern Family. L, 1975; Stone L. The Family, Sex and Marriage in England, 1500—1800. L, 1977; Macfarlane A. Marriage and Love in England: Modes of Reproduction, 1300-1840. Oxford-N.Y., 1986.

⁴ См.: Женщина, брак, семья до начала нового времени. Демографические и социокультурные аспекты / Под ред. Ю.Л. Бессмертного. М., 1993; Человек в кругу семьи. Очерки по истории частной жизни в Европе до начала нового времени / Под ред. Ю.Л. Бессмертного. М., 1996. См. также статьи по истории демографического поведения, брака и семьи в более раннем сборнике: Историческая демография докапиталистических обществ Западной Европы: Проблемы и исследования / Под ред. Ю.Л. Бессмертного. М., 1988.

⁵ К сожалению, до сих пор историки-демографы не дали убедительного объяснения, почему в Северо-Западном регионе сложилась именно эта концепция брака.

⁶ См. главу 3.

⁷ Бессмертный Ю.Л. Брак, семья и любовь в средневековой Франции // Пятнадцать радостей брака и другие сочинения французских авторов XIV—XV веков / Сост. и отв. ред. Ю.Л. Бессмертный. М., 1991. С. 282-283.

⁸ См.: Бессмертный Ю.Л. Жизнь и смерть в средние века. Очерки демографической истории Франции. М., 1991. С. 29—41, 77—87, 143-161.

⁹ Slater M. Family Life in the Seventeenth Century: The Vemeys of Clay-don House. L, 1984; Gillis J. For Better, for Worse: British Marriages 1600 to the Present. Oxford, 1985.

¹⁰ Macfarlane A. Marriage and Love in England. Modes of Reproduction 1300-1840. L., 1986. См. также: Pollock L. Forgotten Children: Parent-child Relations from 1500 to 1900. Cambridge, 1983; Houlbrooke R. The English Family 1450-1700. L., 1984; Mendelson S. The Mental World of Stuart Women: Three studies. Brighton, 1987.

¹¹ Wiesner M.E. Women and Gender in Early Modem Europe. Cambridge, 1993. P. 57-58.

¹² Пятнадцать радостей брака и другие сочинения французских авторов XIV-XV веков. С. 66-67.

¹³ «Книга рыцаря Делатур Ландри, написанная в назидание дочерям» // Пятнадцать радостей брака и другие сочинения французских авторов XIV—XV веков. С. 210.

¹⁴ Там же. С. 188.

¹⁵ Там же. С. 174.

¹⁶ Там же. С. 211.

¹⁷ Речь идет о тех случаях, в которых брак являлся повторным хотя бы для одного из партнеров.

¹⁸ Todd В. The Remarrying Widow: A Stereotype Reconsidered // Women in English Society 1500-1800 / Ed. by M. Prior. L, 1985. P. 54-92.

¹⁹ Лабе, Луиза. Сочинения. (Литературные памятники). М., 1988. С. 41.

²⁰ Interest and Emotion: Essays on the Study of Family and Kinship / Eds. by H. Medick, D. Sabean. Cambridge, 1984; Klapisch-Zuber С Women, Family, and Ritual in Renaissance Italy. Chicago, 1985; Pardaithe-Galabrun A. The Birth of Intimacy: Private and Domestic Life in Early Modern Paris. Philadelphia, 1991; The Family in Italy from Antiquity to the Present / Eds. by D.I. Kertzer, R.P. Sailer. New Heaven, 1991; etc.

²¹ Marshall S. The Dutch Gentry, 1500-1650: Family, Faith and Fortune. N.Y. etc., 1987.

²² Ibid. P. 164.

²³ Об отношении к детству вообще и об отношениях между родителями и детьми с учетом гендерных различий, см.: Cunningham H. The Children of the Poor: Representations of Childhood Since the Seventeenth Century. Oxford, 1981; Pollock L. Forgotten Children: Parent-Child Relations from 1500 to 1900. Cambridge, 1983; Sommerville C.J. The Discovery of Childhood in Puritan England. Athens, 1991; Mit-terauer M. A History of Youth. Oxford, 1992. См. также: Пушкаре-ва Н.Л. Материнство как социально-исторический феномен. (Обзор зарубежных исследований по истории европейского материнства) // Женщина в российском обществе. 2000. № 1. С. 9—23. Что касается средневекового материала по этой проблеме, то, помимо уже упоминавшейся монографии Б. Ханавалт, в которой эмоциональное отношение крестьян XIV в. к своим детям показано на комплексе протоколов криминальных расследований (по делам о смерти в результате несчастного случая), нельзя не отметить исследование Ю.Е. Арнаутовой, проведенное по другому уникальному комплексу документов — средневековым миракулам (протоколам о чудесных деяниях святых) XII—XIII вв. — и также скорректировавшее многие ранее сделанные выводы о равнодушном отношении к детям в среде простолюдинов (См.: Арнаутова Ю.Е. «Святой! Помоги мне, иначе я потеряю свое дитя» (Дети и детские недуги в зеркале средневековых миракул XII—XIII вв.) // Социальная история. Ежегодник 2000. М., 2000. С. 285-306).

²⁴ Sharpe J.A. Plebeian Marriage in Stuart England: Some Evidence from Popular Literature // Transactions of Royal Historical Society. 1986. Vol. 36. P. 69-90

Глава З. гендер в экономике и в праве: разделение труда и контроль над собственностью

Вопрос о гендерной дифференциации в хозяйственной и правовой сфере занимает важное место как в многочисленных специальных исследованиях, так и практически во всех обобщающих работах. И это не удивительно: во-первых, само возникновение гендерной системы в незапамятные времена чаще всего связывается как раз с процессом разделения труда, определившим неравенство полов в отношении собственности, а во-вторых, как мы уже видели, дискуссия по проблеме изменений в традиционной брачной модели и даже в семейных отношениях с исключительным постоянством упирается в анализ тенденций экономического развития.

Так, например, британский ученый П. Голдберг, возвратившись к вопросу о преемственности или смене моделей брач-ности в связи с переходом от средневековья к новому времени, поставленном впервые в знаменитой статье Дж. Хаджнала¹, исследовал существовавшую модель брака в контексте изменений экономического и социального статуса женщин в позднее средневековье. Он указал на то, что трансформационный характер перехода от средневековья к новому времени, заставляет искать его параллель в переходе от «средневекового» раннего и всеобщего брачного режима к европейскому брачному режиму нового времени. Вместе с тем все, что известно, в частности, о структуре брака и семьи в Англии после Черной Смерти (создавшей острую временную нехватку рабочих рук и соответственно рост заработной платы наемных рабочих), казалось бы, этому тезису противоречит.

Вот как видится алгоритм изменений самому П. Голдбергу. В контексте «либерального» брачного режима (с более поздними браками) сложившаяся после Черной Смерти экономическая ситуация способствовала вовлечению в трудовую деятельность женщин, которые предпочитали еще дольше откладывать брак или даже вовсе не выходить замуж, в результате чего снизилась рождаемость и продлился период демографического спада в эру регулярных эпидемий. Однако к середине XV в. население достигло точки, в которой экономический рост уже не мог поддерживаться и эта модель начала превращаться в свою противоположность. Мужчины стремились в период экономического спада исключить конкуренцию со стороны женского труда. Таким образом, женщины были вновь возвращены в зависимое положение в браке. С демографической точки зрения, это значит, что они стали выходить замуж раньше и чаще. В господствующих культурных представлениях подчеркивалось, что место женщины — в доме и семье.

Еще один культурный фактор состоял в том, что, когда экономический статус женщин снижался, а роль женщины как жены и матери акцентировалась, они жили под страхом не найти себе супруга, остаться невостребованными старыми девами. Одновременно наблюдается рост добрачных беременностей и незаконных рождений: видимо, страх перед незаконной беременностью в настоящем отступал перед страхом остаться без брачного партнера в будущем, «на всю оставшуюся жизнь». Возникшая в результате этого восходящая тенденция рождаемости, по всей вероятности совпавшая с нисходящей тенденцией смертности, лишь усугубила конкуренцию и — соответственно — маргинальное положение женщин на рынке труда.

Исключение женщин из общественного производства в одном поколении было закреплено соответствующими гендерными представлениями в следующем поколении². Кстати, в этой интерпретации фиксируются контуры последовательного взаимодействия и взаимовлияния демографических и социокультурных сдвигов с характерным временным лагом, который объясняет значительное отставание изменений в брачной модели от смены векторов в демографических и экономических процессах.

Исследования, касающиеся вопроса об участии женщин в трудовой деятельности, управлении хозяйством и распоряжении собственностью, характеризуют ситуацию, которая складывалась в различных социальных группах. В отношении семей крупных землевладельцев установлено, что экономические и социальные права женщин ограничивались (это касалось не только наследования, но и завещания имущества) и одновременно с ростом средней величины приданого с XII в. супруга была лишена права им распоряжаться и не могла отчуждать это имущество, даже если оставалась вдовой, поскольку правом собственности обладали наследники. Однако все имущественные операции могли производиться супругами только совместно, и, таким образом, участие жены не только допускалось, но и требовалось. Впрочем, дальнейшее зависело уже от конкретной ситуации и от реальных отношений между супругами.

Однако, согласно английскому общему праву замужние женщины были лишены возможности распоряжаться недвижимостью от собственного имени, заключать контракты, а также составлять завещания: субъектом права являлся только муж. И в особенности это касалось семей аристократии. Иначе обстояло дело в других социальных группах, где женщина, вносившая немалый вклад в семейный доход, имела и более реальный доступ к собственности. Вдовы же оставались полноправными хозяйками и могли распоряжаться имуществом покойного мужа, получая после его смерти свою «вдовью долю», которая составляла треть всей семейной недвижимости, а также могли

распоряжаться имуществом унаследованным их детьми. Обычное же право, касавшееся низших сословий, несмотря на его разнообразие, в принципе больше защищало права даже замужних женщин в их доступе к собственности именно потому, что они работали³.

Говоря об экономическом и правовом статусе женщин в крестьянских семьях нельзя не упомянуть книгу Джудит Бен-нетт «Женщины в средневековой английской деревне: гендер и домохозяйство в Бригстоке перед Черной смертью»⁴, которая в свое время заставила существенно скорректировать давно сложившиеся в медиевистике взгляды на эту проблему, убедительно доказав на массовых источниках высокую корреляцию хозяйственной самостоятельности (или зависимости) и правоспособности (или неправоспособности) крестьянок с их матримониальным положением и соответствующей стадией жизненного цикла (от положения дочери в родительской семье до положения вдовства). При этом статус замужней женщины по всем параметрам неизменно оказывался существенно пониженным, по сравнению как с девицами-наследницами, так и с вдовами.

Особенно обширный корпус исследований касается темы женского труда и ее прав в отношении распоряжения собственностью на материале истории средневекового города. Известно, что участие горожанок в ремесленном производстве и в торговле определялось потребностями домохозяйства и имущественным положением главы семьи. Несмотря на те ограничения, которые накладывало на экономическую активность женщин их неполноправие в отношении распоряжения собственностью, сосуществование противоречащих друг другу норм и юридических лакун иногда позволяло даже замужним горожанкам проявлять деловую самостоятельность.

Статус женщин, избравших участие в городском производстве и торговле в качестве своего основного занятия, никогда не был полноценным, но он существенно варьировался в зависимости от цеховых правил и обычаев. Членство в цехе часто распространялось на вдов мастеров, которые нередко при повторном браке могли передать его своему новому мужу. Все же наиболее весомым было участие женщин в неформальной городской экономике, не подпадающей под действующую систему регламентации ремесленного производства. Были и такие ремесла, которые находились исключительно в руках женщин, например, двенадцать «женских» цехов в Париже (вышивальщиц, булавочниц, шляпниц, белошвеек и др.), «шелковые» Цехи во Флоренции, Кельне, Лондоне. Городские документы XIII—XIV вв. (Париж, Гент, Лондон и др.) свидетельствуют о самостоятельном членстве женщин (как замужних, так и вдов) в гильдиях, занимающихся розничной торговлей. Уплатив за

лицензию, они приобретали право занять место на рынке и приобретать товар у оптовиков.

Наконец, жены представителей городской элиты — члены крупных купеческих гильдий в средневековых городах Италии, Германии, Франции, Нидерландов нередко выступали как доверенные лица своих мужей, управляли поместьями, составляли отчеты, платили по долговым обязательствам, а иногда и осуществляли крупные торговые сделки в их отсутствие. Хотя законы отдельных городов существенно ограничивали права женщин в самостоятельном ведении дела, их участие в деловой жизни на практике рассматривалось как довольно обычное явление. Некоторые из этих женщин, овдовев, даже возглавили семейное предприятие, как целый ряд купеческих вдов Флоренции, Генуи, Любека, Лондона и других городов.

Приданое и предполагаемая вдовья часть занимали важнейшее место в брачных контрактах, причем, чем зажиточнее была семья невесты и крупнее сумма приданого, тем большую роль в выборе брачного партнера играли «инвесторы» — ее родители (и другие родственники) и, как правило, тем раньше этот брак заключался и больше была разница в возрасте супругов.

Как ни странно многие исследователи истории женщин средневековья, изучавшие положение женщин в семье, довольно долго оставляли вне сферы своих интересов открытия в области демографической истории, дискуссии о так называемой демографической революции и, в частности, об изменениях в традиционных механизмах контроля за брачностью и соответственно в возрастах первого брака и условиях образования семьи, которые, несомненно, так или иначе сказывались на положении женщин на рынке труда и на формировавшихся в результате этого брака семейных отношениях. Это тем более удивительно, что «женская история», возможно, как никакая другая, испытывала и продолжает испытывать серьезные трудности именно с изучением исторических изменений в кажущейся чрезмерно статичной истории женщин, а потому тем более было бы естественно обратить особо пристальные взоры на те ее аспекты, в которых такие изменения проявлялись.

Даже такой видный историк-демограф, как Дэвид Херлихи, выделив четыре важнейших экономических фактора эволюции женского труда и исключения его из общественного производства в конце средневековья (урбанизация, капитализация, перенасыщение рынка труда и монополизация), не уделил должного внимания действию демографических факторов, проблеме матримониального статуса и характеру брачной модели XIV-XV веков⁵.

Центральный вопрос состоит в том, насколько брак был необходим средневековым женщинам с экономической точки зрения? Таким образом, изучение роли женщин в принятии ре-

шений относительно заключения (или незаключения) брака является решающим для понимания способа хозяйствования и взаимосвязей между экономическими и демографическими процессами.

Внимание авторов внушительного комплекса статей и монографий, посвященных исследованию роли женщин в хозяйственной сфере, сосредоточено на переломной эпохе конца средневековья и начала нового времени⁶. В основе многих из этих работ лежит тезис о трансформации гендерных отношений в связи с генезисом капитализма, разработанный теоретиками гендерных исследований⁷. Историки констатируют двойственный характер этих изменений, отмечая как позитивные — создание рабочих мест и, следовательно, возможности увеличить семейный доход или самостоятельно заработать на жизнь, так и негативные. Здесь главный упор делается на изменение статуса женщин в результате «диалектического взаимодействия» новых процессов в идеологии и экономике, которое привело к еще большему ограничению доступного женщинам пространства хозяйственной деятельности. В результате потери домохозяйством производственных функций женский труд утратил свою ценность, что не могло и не было полностью компенсировано в сложившихся общественных представлениях, несмотря на одновременное возрастание роли и значения материнства⁸.

Особое внимание обращается на то, как изменяется само понимание трудовой деятельности: на смену средневековому, сконцентрированному на домохозяйстве и включавшему выполнение любых задач по содержанию семьи, приходит ограниченное представление, которое связывает с понятием «работа» только участие в рыночной экономике и, в особенности, в сфере производства и, таким образом, полностью исключает не только репродуктивную деятельность женщин (в широком смысле этого слова — вынашивание и воспитание детей, забота обо всех членах семьи), но и ведение ими домашнего хозяйства. Одновременно, последовательная профессионализация многих занятий, требующая формального обучения и предварительного лицензирования, закрывала доступ к ним для подавляющего большинства женщин. Все эти изменения закреплялись и в религиозных представлениях. Так, протестантские авторы, стремясь снять деление на духовенство и мирян, описывали любое занятие как «призвание» для мужчин, то есть как деятельность, к которой мужчина мог быть призван Богом и мог получить своим трудом его благословение, в то время как для женщины они считали единственно возможным призванием — быть хорошей женой и матерью. В наставлениях и проповедях протестантского, а затем и католического духовенства, всякий производительный труд женщин рассматривался только

как часть ее домашних функций в качестве помощницы мужу и примера для детей.

Тем не менее, спектр занятости молодых незамужних женщин и вдов был достаточно широк: от проституции до цехового ремесла. В средневековом цехе жена и дочери мастера работали рядом с ним, с его подмастерьями и учениками, а в некоторых городах девушки могли проходить и формальное ученичество. При большом спросе на свою продукцию мастера могли использовать наемных работниц и привлекать к некоторым производственным операциям служанок. Таким образом, женщины играли роль трудового резерва, который мобилизовался в случае необходимости. Однако за исключением вдов ремесленников, которые вели дела мастерской после смерти мужей, а также немногих учениц, способность женщин к самостоятельной работе никогда официально не признавалась, а доступ к труду зависел не от их профессиональной подготовки, а от родственных отношений с мастером.

Но даже это неформальное участие в производственной деятельности было поставлено под вопрос с началом введения жестких ограничений и запретов на использование труда женщин в XV в. Сначала было лимитировано время, в течение которого вдовы могли управлять мастерской, и им запретили нанимать подмастерьев. Затем настал черед отстранения служанок от выполнения каких-либо производственных задач, а также ограничено число дочерей мастера, на помощь которых в своем деле он мог рассчитывать. В некоторых крайних случаях, как, например, в производстве часов в Женеве, мастерам категорически запрещалось раскрывать дочерям и даже женам секреты своего ремесла. Хронология этих ограничений в разных цехах, городах, странах сильно варьируется. Например, в Скандинавии они начались только в XVI в., а в Англии еще и в XVIII в. девушки проходили стадию ученичества и потом работали в целом ряде ремесел. Но независимо от этих временных расхождений, везде и всегда женщины были отстранены от участия в цеховом управлении, а их статус не был гарантирован цеховыми уставами, и именно потому они были не в состоянии защитить свое право на труд. Нередко власти шли навстречу просьбам отдельных женщин, прежде всего вдов, сделать для них исключение ввиду крайней нужды, многодетности, преклонного возраста и т.п., поскольку это была альтернатива общественному призрению бедных. Но в принципе отношение к работе было четко дифференцировано по гендерному признаку: для мужчины это было право, для женщины — замена милостыни. Кроме всего прочего, гендерная принадлежность стала играть решающую роль в различении квалифицированного и неквалифицированного наемного труда и, соответственно, в дифференциации их оплаты. Так женский труд,

продолжая оставаться незаменимым, все более превращался в маргинальный: в целом, и в городе, и в деревне работа женщин была непостоянной, зависела от семейных обстоятельств, имела ущербный статус и плохо оплачивалась⁹.

В целом гендерные историки объясняют вытеснение женщин из цехового производства совокупностью экономических, политических и других причин. Наряду с такими явлениями, как усиление конкуренции со стороны внецеховых сельских и городских промыслов, опасения за качество продукции и рост политической роли цехов в некоторых городах после так называемых цеховых революций XIV в., они подчеркивают важное значение идеологического фактора, которое связывается с развитием комплекса идей, основанных на понятиях «цеховой чести», «мужской солидарности» и, наконец, «буржуазной респектабельности».

В условиях создавшейся в результате протоиндустриализа-ции угрозы цеховой монополии со стороны рыночной продукции домашних промыслов цеховая идеология была направлена на девальвацию всякой производственной деятельности за пределами мастерской, хотя установить границу между мастерской и домашним хозяйством иногда было очень нелегко. В отсутствие точных критериев тем большее значение приобретала ставшая привычной идентификация женщин с домохозяйством и домашними промыслами: мастерские, в которых применялся женский труд, подвергались позору и бойкотировались¹⁰. Усиление гендерной ориентации цеховой идеологии выразилось также в символике общих праздников и церемоний, в самом языке цеховых статутов, подчеркивающем ценность «мужского союза» и «благородного мужского этикета». Знаменательно, что отстаивание «мужского единства» в ремесленных цехах активизировалось именно в тот исторический момент, когда они все более раскалываются и подмастерья формируют собственные союзы для защиты своих специфических интересов, обычно противоположных интересам мастеров.

В средние века подмастерья, составляя часть цеха, могли рассчитывать на то, что со временем они также смогут жениться, стать мастерами и открыть мастерскую. Лишь в немногих ремеслах существовали отдельные организации подмастерьев, которые к тому же имели только социальные и религиозные цели. Положение стало меняться во второй половине XV в., когда происходит замыкание цехов, членство в них становится доступным лишь для сыновей мастеров или тех, кто женится на вдове или дочери мастера, и многие подмастерья сохраняют свой приниженный статус на всю жизнь, становясь по существу наемными работниками. Вот тогда их старые объединения начинают выдвигать экономические требования, и возникают новые, зачастую тайные, союзы подмастерьев, которые город-

ские и цеховые власти запрещали, видя в них угрозу социальных беспорядков. Встречи в тавернах и на постоялых дворах, церемонии посвящения новичков и более сложные ритуалы, бойкоты мастеров и даже целых городов и другие совместные акции отражали и закрепляли новую солидарность, построенную на исключительно мужском членстве и еще более мужской ориентации, чем старые цехи. Союзы подмастерьев стали самыми ярыми противниками использования женского труда в цеховых мастерских, их члены отказывались работать не только в тех из них, которые все еще допускали женщин, но и рядом с каким-либо подмастерьем, который некогда работал в такой мастерской. Они также выступали против работы женщин в новых мануфактурах, вплоть до порчи их станков и насильственного выдворения женщин из помещений. Такие государст- j ва, как Пруссия и Австрия делали в XVIII в. попытки подорвать влияние этих союзов и обеспечить свободное движение рабочей силы, но их усилия часто приводили к бунтам и забастовкам, или просто к полному неповиновению".

Наряду с понятиями «цеховой чести» и «мужской солидарности», постепенно все более важную роль в последовательном отстранении женщин от производства стало играть другое соображение статусного характера — то, что гендерные историки понимают под термином «буржуазная респектабельность». Его появление и распространение в XVII—XVIII вв. связывается с быстрым ростом в большинстве городов численности чиновников и лиц так называемых свободных профессий, мужчин, чьи жены не принимали никакого участия в их занятиях и выполняли только домашние функции. В сознании преуспевающих цеховых мастеров и владельцев мануфактур, которые часто подражали образу жизни этих «профессионалов», невовлечен-ные в производительный труд жены и дочери стали восприниматься как один из атрибутов буржуазного статуса. И в любом случае, повседневные заботы о более замысловатой и изыскан- I ной пище, одежде, убранстве дома, которые считались составными элементами «буржуазности», оставляли женщинам мало времени на производственную деятельность. Менее состоятельные семьи не могли позволить себе такую роскошь, но К. Снелл, в частности, обнаружил, что в Англии XVIII в. даже бедные родители старались обучать своих дочерей только тем ремеслам, которые слыли «благородными», например выделке манто и дамских шляпок¹². И хотя положение полноправного члена цеха обязывало мастера иметь семью, это требование уже не было отражением той существенной роли, которую играла жена мастера в его мастерской, а исходило из представления о j том, что женатые мужчины являются более устойчивыми и надежными членами профессионального сообщества и местной общины.

Специалисты не обходят своим вниманием и другие аспекты гендерной асимметрии в хозяйственной и правовой сферах.

От женщин всех социальных групп требовалось принести в новую семью приданое, которое могло состоять из одежды и домашней утвари — для бедных, или из крупных денежных сумм, дорогих товаров и предметов роскоши или недвижимого имущества — для богатых. В большинстве стран Европы приданое заменяло для дочери долю полагавшегося ей семейного наследства, земля же все более жестко передавалась по мужской линии. При жизни супруги контроль над использованием имущества, полученного в качестве приданого, осуществлял муж, но право собственности оставалось за женой, которая в принципе могла в случае злостного расточительства лишить своего мужа права распоряжения этим имуществом по решению суда, и многие городские суды удовлетворяли подобные иски. Но к этой мере прибегали только в крайности, поскольку она требовала от женщины публично признать своего мужа мотом и расточителем.

Со временем подвергалось эрозии и право женщин посмертно распорядиться своей собственностью: если в средние века они могли свободно завещать свое приданое кому угодно, то в течение XVI столетия во многих европейских странах их выбор в отношении передачи недвижимости был законодательно ограничен прямыми наследниками мужского пола¹³.

Ключевой вопрос состоит в том, расширились или сократились в связи с развитием капитализма возможности женщин в коммерческой деятельности и в управлении собственностью? Особенно тщательно этот вопрос изучен на материале крупных итальянских и немецких купеческих компаний, которые были по существу семейными фирмами и в которые женщины часто вкладывали собственные деньги. Что касается самостоятельных инвестиций, то в этом наиболее активны были вдовы, старавшиеся увеличить или по меньшей мере сохранить тот капитал, который им предстояло передать своим детям.

В первой половине XVI в. женщины составляли до 10% вкладчиков в Равенсбургской компании, они были также акционерами многих крупных торговых компаний Северной Европы в XVI—VIII вв., включая такие, как голландская и британская Ост-Индские компании. Некоторые из этих женщин всего лишь наследовали свои доли и, вероятно, не принимали решений по управлению ими, но другие на свой страх и риск активно покупали и продавали акции, перемещая свои капиталовложения. Однако женщины не могли выступать как представители этих фирм или непосредственно вести торговлю на дальние расстояния, поскольку их свобода передвижения была, в общем, ограничена семейными обязанностями.

Но помимо этого, к женщинам, которые путешествовали без сопровождения, относились с большим "подозрением, и некоторые города особыми постановлениями даже запрещали принимать их в гостиных дворах. И все же, несмотря ни на что, кое-где находились женщины, которые сами управляли торговыми компаниями, а некоторые из них сколотили огромные состояния (почти все они были вдовами, не имевшими взрослых сыновей, которые могли бы с ними конкурировать). Исследователям удалось собрать весьма впечатляющие факты: так, например, известно, что в Англии раннего нового времени удачливые вдовы управляли угольными копями, вели оптовую торговлю и заключали контракты на снабжение армии и флота¹⁴.

Постепенно во многих странах Европы вводились дополнительные ограничения для женщин на крупные заемные операции и рискованные (и одновременно — самые доходные) капиталовложения. Но, несомненно, более всего имущественные права женщин были ущемлены в распоряжении землей и другой недвижимостью. Уже начиная с XIII в. в большинстве регионов были приняты законы, которые либо устанавливали право первородства (в соответствии с ним все земельные владения безраздельно переходили к старшему сыну, а младшим сыновьям и дочерям выделялись небольшие доли наследства в виде движимого имущества или денежных средств), либо отдавали преимущество при наследовании сыновьям перед дочерьми. Наиболее вероятная возможность получить доступ к управлению земельной собственностью открывалась перед вдовами с несовершеннолетними сыновьями. В отсутствие сыновей, дочери могли получить специальные разрешения наследовать земли, но такие случаи часто влекли за собой бесконечные судебные тяжбы, и преуспеть в них без поддержки кого-либо из влиятельных родственников было просто невозможно¹⁵.

Самую важную свою функцию в передаче собственности и наибольшую свободу распоряжения ею женщины могли реализовать, распределяя движимое имущество посредством завещаний, брачных контрактов, составленных для своих детей, прижизненных дарений в пользу церкви или другим лицам. Во многих странах Европы законы ограничивали свободу завещательных распоряжений и мужчин, и женщин требованием выделения обязательного минимума прямым наследникам. В отношении жен большинство правовых систем вводило дополнительное условие — прямо выраженное одобрение мужа, но вдовы и незамужние женщины самостоятельно распоряжались своей движимостью. гендерная дифференциация коснулась и содержания завещаний: у женщин оно чаще исчерпывается одеждой и домашней утварью, хотя могут упоминаться, например, книги или предметы искусства; женщины гораздо чаще,

чем мужчины, одаривают других женщин и склонны включать в свое завещание более широкий круг родных (причем речь идет и о родственниках мужа) и друзей; женщины чаще и больше мужчин жертвуют на нужды церкви¹⁶.

В целом, несмотря на коренные сдвиги в экономике рассматриваемого периода, оценивая роль женщин в этой сфере, исследователи все же обнаруживают больше преемственности, чем изменений. Эту ситуацию выразительно резюмирует М. Уиснер:

«Женщины все больше выталкиваются из ремесленных цехов, но они ведь и до этого очень редко были их полноправными членами. Они выполняют новые виды сельскохозяйственных работ, но продолжают получать только половину того, что получают мужчины за равный труд любого типа. Они преобладают на городском рынке, но им, тем не менее, редко удается разбогатеть. Хозяйственная деятельность женщин в течение раннего нового времени все более ограничивается, но их правовая зависимость от отца или мужа, неравный доступ к семейным ресурсам и невозможность получить формально признанное образование постоянно оказывали негативное воздействие на их экономическое положение в средневековье и будут продолжать так же влиять на него вплоть до XX столетия. В подавляющем большинстве занятий женский труд веками сохранял свой приниженный статус, очень плохо оплачивался, часто замещался и воспринимался как маргинальный, хотя и необходимый для функционирования сельской и городской экономики. Те же характеристики можно использовать для описания труда многих мужчин в раннее новое время, но они находили себе утешение, зная, что сколь бы тяжкими ни были их реальные условия труда, все же он ценился выше, чем труд женщин, работающих рядом с ними»¹⁷.

Оценивая ситуацию, складывавшуюся в течение XVIII столетия, другая исследовательница, Э. Ковалески-Уоллес, опираясь главным образом на изучение социокультурных представлений эпохи, находит основания еще более сгустить краски: «Дискурсивное конструирование бизнеса как "мужского" и "мужественного" было усилено культурным пониманием "дела" женщины как тела. Лишенные доступа к легальным возможностям заняться бизнесом, женщины были призваны делать бизнес из тела — либо как производительницы детей, либо как проститутки, обслуживавшие плотские потребности делового сообщества¹⁸. Это, конечно, не означало, что женщины перестали работать, но это реально означало, что женский труд мог быть понят и оценен только с точки зрения патриархатной экономики. В таком мизогинистском климате, несмотря на Действительное занятие женщины, ее культурно декретированной миссией всегда оказывается обслуживание тела»¹⁹.

Как видим, гендерная асимметрия была столь же ярко выражена и в хозяйственно-трудовой сфере, как и в других социальных институтах, то есть весь «гендерно-чувствительный» институциональный комплекс (вспомним третий элемент модели, предложенной Джоан Скотт) постоянно воспроизводил приниженный статус женщины в обществе.

Примечания

¹ Hajnal J. European Marriage Patterns in Perspective // Population in History / Eds. by D.V. Glass, D.E.C. Eversley. L., 1965. P. 101-143.

² Goldberg P.J.P. Women, Work and Life Cycle in a Medieval Economy: Women in York and Yorkshire. Oxford, 1992. С 1300-1520.

³ Подробно об этом см.: Винокурова М.В. Имущественные права женщин в средневековой Англии // Адам и Ева: Альманах гендерной истории. Вып. 1. М., 2001. С. 101-129.

⁴ Bennett J.M. Women in the Medieval English Countryside: Gender and Household in Brigstock before the Plague. N.Y., 1987.

⁵ Herlihy D. Women's Work in the Towns of Traditional Europe // La Donna nell' economia secc. XIII-XVIII. Prato, 1990. P. 103-130.

⁶ Tilly L, Scott J.W. Women, Work, and Family. N.Y.-L, 1978 (repr. 1987); Roberts M. Sickles and Scythes: Women's Work and Men's Work at Harvest Time // History Workshop Journal. 1979. № 7. P. 3—29; Ja-cobsen G. Women's Work and Women's Role: Ideology and Reality in Danish Urban Society // Scandinavian Economic History Review. 1983. Vol. 31. № 1. P. 3—20; Prior M. Women and the Urban Economy: Oxford 1500-1800 // Idem. Women in English Society 1500-1800. L, 1985; Women and Work in Pre-Industrial Capitalism / Eds. by L. Charles, L. Duffin. L., 1985; Howell M. Women, Production and Patriarchy in Late Medieval Cities. Chicago, 1986; Wiesner M.E. Working women in Renaissance Germany. New Brunswick, 1986; Gullickson G.L. Spinners and Weavers of Auffay: Rural Industries and the Sexual Division of Labor in a French Village, 1750-1850. Cambridge, 1986; Middleton С The Familiar Fate of the famulae: Gender Divisions in the History of Wage Labour // On Work / Ed. by R.E. Pahl. Oxford, 1988; Hill B. Women, Work and Sexual Politics in Eighteenth-Century England. Oxford, 1989; La Donna neU'economia secc. XIII-XVIII. Prato, 1990; Wiesner M.E. Gender and the Worlds of Work // Germany: A Social and Economic History / Eds. by S. Ogilvie, R. Scribner. L., 1993; etc.

⁷ Hamilton R. The Liberation of Women: A Study of Patriarchy and Capitalism. L., 1978; Illich I. Gender. N.Y., 1982.

⁸ Cahn S. Industry of Devotion: The Transformation of Women's Work in England, 1500-1660. N.Y., 1987.

⁹ Подробно об этом см.: Wiesner M.E. Women and Gender. P. 82—104.

¹⁰ Quataert J.H. The Shaping of Women's Work in Manufacturing: Guilds, Households, and the State in Central Europe, 1648—1870 // American History Review. 1985. Vol. 90. № 1. P. 122-148.

¹¹ Wiesner M.E. Women and Gender. P. 104-106.

12 Snell K. Annals of the Labouring Poor. Cambridge, 1987. См. также: Women and Work in Pre-lndustrial England / Eds. by L. Charles, L. Duffin. L, 1985.

13 Traer J. Marriage and Family in Eighteenth-Century France. Ithaca, 1980; Interest and Emotion: Essays on the Study of Family and Kinship / Eds. by H. Medick, D. Sabean. Cambridge, 1984; Merles K. The English Noble Household, 1250-1600. L, 1988; Stone L. Road to Divorce: England 1530-1987. Oxford, 1990; The Family in Italy from Antiquity to the Present / Eds. by D.I. Kertzer, R.P. Sailer. New Heaven, 1991; etc.

и В наиболее концентрированном ,виде результаты этих работ представлены в докладах и материалах дискуссий, опубликованных в сборнике: La Donna neU'economia secc. XIII—XVIII. Prato, 1990.

15 Holdemess B.A. Widows in Pre-industrial Society: An Essay upon Their Social Function // Land, Kinship and Life-Cycle / Ed. by R.M. Smith. Cambridge, 1984. P. 412-456.

16 Wiesner M.E. Women and Gender. P. 107-109.

17 Ibid. P. 110.

18 Этот поворот наиболее ярко фиксируется в: Poovey M. Uneven Developments: The Ideological Work of Gender in Mid-Victorian England. Chicago, 1988.

¹⁹ Kowaleski-Wallace E. Consuming Subjects. Women, Shopping, and Business in the Eighteenth Century. N.Y., 1997. P. 147.

Глава 4. гендер, власть и концепция «разделенных сфер»

Во многих научно-исторических публикациях последнего двадцатилетия вводится различение между обладанием, с одной стороны, легитимной политической властью, формально признанным авторитетом, дающим санкционированное обществом право принимать обязательные для других решения, и с другой — возможностью оказывать на людей, их действия и происходящие события неформальное влияние, то есть, так или иначе, воздействовать на них или — еще жестче — манипулировать ими — для достижения своих целей. В соответствии с этим расширяется и понимание политической истории (а точнее: социально-политической истории), в предмет которой включается не только официальная политика, но и все, что, так или иначе, касается властных отношений в обществе. Политический аспект стал усматриваться в отношениях не только между королем и подданным, монархом и парламентом, но также и между хозяином и слугой, землевладельцем и держателем, отцом и сыном, мужем и женой. С этой же концептуальной платформы ставится вопрос о роли гендера в распределении властных полномочий.

Сегодня расширенная и обогащенная концепция власти занимает очень заметное место в гендерной истории, поскольку одной из ее центральных задач является изучение возможностей и способности женщин, на протяжении многих веков лишенных — в пользу мужчин — доступа к формальным институтам политической власти, оказывать опосредованное влияние на принятие решений в публичной сфере и на действия других людей или групп в условиях патриархатного господства¹.

Понятие «women's power» применяется во множестве работ, рассматривающих воздействие женщин на политические решения и исторические события, их роль в экономике и общественной жизни, их влияние на формирование и передачу культурных стереотипов (в том числе посредством культурного патронирования, или меценатства, и собственной творческой работы), а также особенности так называемых женских социальных сетей, или сетей влияния, под которыми понимаются межиндивидные связи между женщинами или формирующиеся вокруг одной женщины.

Очень редко обладая формальным авторитетом, женщины действительно располагали эффективными каналами неформального влияния. Устраивая браки, они устанавливали новые семейные связи; обмениваясь информацией и распространяя слухи, формировали общественное мнение; оказывая покровительство, помогали или препятствовали мужчинам делать поли-

тическую карьеру; принимая участие в волнениях и восстаниях, проверяли на прочность официальные структуры власти и т.д. Инструменты и формы этого влияния рассматриваются гендерными историками в рамках различных моделей соотношения приватного и публичного, отражающих распределение власти, престижа и собственности через систему политических, культурных, экономических институтов, которая в каждом обществе определяла конкретно-историческое смысловое наполнение понятий «мужского» и «женского»².

Иначе говоря, именно исторические изменения в конфигурации частной и публичной сфер общественной жизни выступают как необходимое опосредующее звено в социальной детерминации гендерно-исторической динамики, то есть в определении траектории и темпов изменений в гендерных отношениях и представлениях. Причем степень жесткости и интенсивности этих связей также изменялась.

Историки, антропологи и социологи фиксируют частичное или практически полное совмещение оппозиции мужского/женского (маскулинного/феминного) и дихотомии публичного/приватного в разных культурах и обществах. Некоторые теоретики, такие как Мэри О'Брайен, утверждают, что мужчины создали публичные общественные институты для контроля над поведением и деятельностью людей в первую очередь потому, что чувствовали себя отстраненными от самого важного естественного процесса человеческой жизни — рождения. Таким образом, согласно этой гипотезе, расщепление частного и публичного имело в своей основе желание мужчин контролировать биологическое воспроизводство рода человеческого³. Но каковы бы ни были действительные первопричины разделения публичного и приватного, — а установить их неимоверно трудно именно потому, что это произошло так давно, за пределами письменной истории, — с течением времени оно, несомненно, претерпело существенные изменения.

Антропологи уже на заре исторического развития, во всех обществах, где имело место выделение публичной власти из частной, фиксируют тенденцию к отстранению женщин от этой публичной власти⁴. Роль женщин в частной жизни и их отношение к публичной сфере стояли в центре проблематики уже упоминавшихся исследований по истории женщин, которые пытались выяснить механизм действия патриархатной системы, сохранявшей в течение многих столетий — и в самых разных условиях — подчиненное положение женщин как в сексуально-репродуктивной («частной»), так и в социально-экономической и политико-правовой («публичной») сфере⁵. Согласно этим теориям, и «приватизация женщин» в семье, и рост их активности вне дома описывались в терминах оппози-

ции частного и публичного, индивида и государства, домашнего хозяйства и общественного производства⁶.

В классической Греции, где производственная деятельность сосредоточивалась в домохозяйстве, сфера публичного, или полис, была чисто политической, и ею заправляла небольшая группа взрослых граждан мужского пола. В Древнем Риме, с его четкой концепцией публичной власти, женщины были исключены из нее со всей определенностью. Но уже в каролингский период, когда действительным центром отправления власти стала курия крупного феодала, а не государство, это различение почти исчезло, что практически свело на нет ограничения властных полномочий женщин-наследниц. С постепенным развитием государственного аппарата и усилением контроля с его стороны влияние женщин снижалось⁷. В целом ряде работ по истории нового времени приводятся очень убедительные доказательства того, что так называемое освобождение индивида, которое у большинства историков ассоциируется со временем и с воздействием Реформации, подъемом национальных государств и разрушением традиционных общинных структур, не было последовательным и отличалось гендерной исключительностью: через определенный промежуток времени, в XIX в., происходит «второе закрепощение» женщины семейными структурами — создается культ семьи и домашнего очага, который как раз индивидуальной свободе женщины отнюдь не способствовал.

Уже в раннее новое время маскулинизация публичной сферы усиливается и в теории, и на практике. гендерные роли и отношения необыкновенно часто становятся предметом общественного обсуждения. Начало XIX в. отмечено очень высоким уровнем демаркации частного и публичного. Именно публичная сфера, включающая мир политики, юридические права и обязанности, рыночные институты, признавалась сферой «реальной» власти, престижа и могущества. Метафора разделенных сфер, которая зримо выражала и подспудно оправдывала расхождение гендерных статусов, стала — наряду с культом домашнего очага и «кодексом чистоты» — своеобразной ортодоксией общественного сознания и совсем не случайно именно основанная на ней теоретическая модель заняла впоследствии ведущее место в концептуальных построениях и риторике «женской истории». И это несмотря на обоснованные сомнения в ее адекватности и размах экспериментов по деконструкции абсолютизированной дихотомии приватного и публичного как элемента гендерной идеологии викторианской эпохи⁸.

Появление нового взгляда на проблему соотношения сферы частного и публичного было связано именно с развитием теоретических и исторических гендерных исследований. При этом

гендерные историки, в значительной степени опираясь на антропологические исследования, которые связывают доминирующее положение мужчин и неравенство полов непосредственно с функциональным разделением человеческой деятельности на частную (домашнюю) и публичную сферы и с вытеснением женщин из последней, вносили в эту схему свои коррективы. Например, во многих работах вопрос о так называемой автономизации частной сферы уходит на задний план. Исходным моментом является понимание зависимости, и даже самой возможности, функционирования публичной сферы, в которой почти безраздельно доминировали мужчины, от созидательной деятельности женщин в домашней частной жизни. Семья становится фокусом исследования не только из-за того, что в ней реализуется взаимодействие полов, а потому что именно она является тем местом, где перекрещиваются и воздействуют друг на друга приватная и публичная сферы жизни, местом координации и взаимного регулирования репродуктивной и всех других форм человеческой деятельности.

Новый подход позволил, в частности, описать сложные конфигурации и переплетения классовых и гендерных различий в локальном социальном анализе двух иерархически организованных общностей — семьи и местной деревенской или приходской общины — с характерным для каждой из них комплексом социальных взаимодействий, включающим и отношения равноправного обмена, и отношения господства и подчинения. При этом выяснилось, что гендерная иерархия, действующая на обоих уровнях, лишь на первый взгляд кажется проще, чем классовая. Ее сложность и противоречивость раскрывается только в микроанализе. Как жены были подвластны своим мужьям в семье, так и женщины в общине подчинялись мужчинам, чьи властные позиции в локальном сообществе поддерживались формально — правом — и неформально — общепринятыми правилами повседневной жизни, обычаями и культурными традициями. Однако далеко не все взаимоотношения мужчин и женщин укладывались в эту модель. В некоторых жизненных ситуациях (например, в качестве матери, хозяйки, богатой соседки) женщины могли иметь власть над мужчинами⁹.

Один из аспектов проблемы участия женщин во всепроникающей системе властных отношений и их неформального влияния в публичной сфере затрагивает тему женской религиозности. Нельзя забывать о том, что в течение всего средневековья, хотя и в разной степени, служение Господу давало многим женщинам-настоятельницам (чаще всего из аристократических родов) доступ к властным позициям, пусть и за толстыми монастырскими стенами. Даже идеальный образ настоятельницы, созданный во времена христианской античности,

этой реальности не противоречит, хотя и смещает акценты. Св. Иероним (ок. 340—420 гг.), в частности, писал: «Кто может достойно восхвалить жизнь нашей Леи? Она так была предана Господу, что, будучи начальницей монастыря, казалась матерью девиц; она, носившая прежде легкие одежды, обременила члены власяницею; она проводила бессонные ночи и поучала своих соратниц более примером, чем словами. Она была так смиренна и так покорна, что, будучи некоторым образом госпожою многих, она казалась служанкою всех — быть может, для того, чтобы, не считаясь госпожой людей, быть больше рабою Христовой»¹⁰. Этим описанием была задана высшая норма, но жизнь, разумеется, отличалась большим разнообразием вариантов¹¹.

В эпоху Реформации религия была одной из немногих сфер, открытых для проявления индивидуальных предпочтений и реализации невостребованных способностей женщин, для их самостоятельных решений и действий. Хотя женщины формально не участвовали в разработке вопросов религиозной политики и в публичных спорах по вопросам религии, тем не менее, это была главная сфера жизни, где они отвечали за себя сами. У них всегда предполагалось наличие религиозных убеждений, которые могли повлечь за собой ситуацию конфликта между двумя авторитетами — людскими суждениями и божьими заповедями.

Женщина должна была выбирать между тем, что требует от нее принадлежащая мужчинам политическая и церковная власть, и тем, что — как подсказывал внутренний голос — было ей предназначено самим Господом. Причем, как это ни парадоксально, именно к ветхозаветным героиням и к библейским примерам благочестивых жен чаще всего обращались ослушницы, стараясь таким доступным и не раз апробированным способом обосновать свои поступки, идущие вразрез с мужскими директивами¹².

В произведениях женщин этой эпохи часто утверждается, что их религиозная деятельность является частным делом, и только Бог мог бы быть им в этом истинным судьей. Тем не менее, их религиозные убеждения, вступая в противоречие с идеалом покорности и пассивности, иногда являлись побудительным мотивом и внутренним оправданием публичных акций. Вполне естественно, что самые заметные последствия имел религиозный выбор тех женщин-правительниц, которые, оказавшись волею династических судеб на вершине власти, принимали решения и за свою семью, и за всех своих подданных. Но та же возможность религиозного оправдания независимых действий во многом обеспечила массовое участие женщин в радикальных протестантских сектах и в различных ре-

лигиозно-политических конфликтах эпохи ранних европейских революций в целом¹³.

Возможность высказываться в диспутах по религиозным вопросам (в том числе и в печатной форме, рассчитанной на широкую аудиторию) неизмеримо расширила зону женского влияния в публичной сфере¹⁴. Тот факт, что большинство публикаций, авторами которых были женщины, касались религиозных сюжетов, был, очевидно, неслучаен. Вероятно, благочестие являлось одним из наиболее социально приемлемых оправданий вмешательства «второго пола» в исключительно мужскую область деятельности, поскольку «перо — как меч — считалось мужской прерогативой»¹⁵.

Многочисленные и чрезвычайно интересные исследования посвящены разработке проблемы гендерной дифференции в политической сфере, особенно в области «высокой политики». Многие десятилетия источниковая база специалистов по политической истории почти исключительно ограничивалась официальными докладами государственных советов, протоколами их заседаний и дипломатической корреспонденцией. Но все эти документы производились мужчинами и для мужчин, составлявших официальную придворную иерархию. Таким образом, эти доклады вовсе не отражали то неофициальное, неформальное влияние на политику, которое осуществлялось незаметно, вдали от дипломатической авансцены — например, членами семьи или королевскими исповедниками. Но такое влияние, которое отдельные индивиды оказывали, прямо или косвенно воздействуя на короля или его министров, проявляется в других исторических документах: придворных хрониках, архивах религиозных учреждений, завещаниях, частной переписке. Эти документы часто обеспечивают первоклассную информацию об использовании женщинами системы патроната, главного механизма, посредством которого представительницы элиты могли осуществлять и реально осуществляли свое политическое влияние.

В то время как правительственные органы производили документы, предназначенные для того, чтобы подтвердить, что принятие решений находилось в руках избранной группы мужчин и что этот процесс осуществлялся именно через официальные правительственные органы, наблюдатели, например при испанском дворе, замечали, что переговоры часто велись в таких неподходящих местах, как конвенты, сады летних резиденций или за королевским обедом. Принятие политических решений не было исключительной прерогативой государственных советников. Протоколы заседаний Государственного Совета, фиксирующие в деталях мнения конкретных его членов, часто скрывают сложный переговорный процесс, имевший место задолго до того, как король встречался со своими совет-

никами. При изучении этих неформальных переговоров возникает совершенно иная «дипломатическая» картина, более широкая панорама придворной политики, в которой женщины монаршего семейства и королевские фаворитки становятся весьма заметными.

Так, новые исследования показывают, что дипломатическая сеть австрийских Габсбургов при испанском дворе, и по замыслу, и по недостатку, функционировала главным образом через родственников, большинство которых составляли женщины. Фокус этой сети демонстрирует пересечение и переплетение семейных и политических интересов. Выступая в интересах австрийских Габсбургов, «габсбургские женщины» утверждали, что они просто защищают интересы семьи и религии, но фактически речь шла о политических делах, которые касались финансовых и экономических интересов испанского государства¹⁶.

Их конкретные просьбы и используемые ими аргументы позволяют понять, «до какой степени эти женщины манипулировали представлениями о феминности семейной и религиозной сфер для того, чтобы прикрыть или даже оправдать свое вступление в трудные политические дискуссии и воздействовать на их исход. Их действия и прошения также побуждают нас выяснить, действительно ли эти женщины следовали тому регламенту, который был установлен их мужскими родственниками, или они строили свои стратегии в соответствии со своими собственными конкретными нуждами и предпочтениями». «Габсбургские женщины» при испанском дворе начала XVII столетия (императрица Мария, Маргарита Австрийская и др.) оказываются сильными и ловкими политиками, неожиданно искусными политическими игроками, действующими не только в интересах своей семьи, но также и преследуя независимые личные цели: политически активных габсбургских женщин специально обучали служить высшим политическим интересам династии, преследовать политические, военные и территориальные цели. Используя этот ресурс, они действовали не только на благо Австрийского Дома, но и для того, чтобы сохранить ту личную власть, которую давало им политическое влияние. Они использовали неформальные и непрямые средства, как и официальные. Они могли использовать личные контакты. Послы, специальные посланники, нунции, эрцгерцоги, императоры и короли с готовностью признавали решающую политическую власть и положение Императрицы Марии или Маргариты Австрийской¹⁷.

Это заставляет пересмотреть и общий взгляд на функционирование политической сферы и особенно придворной политики в начале нового времени: несмотря на преобразования в сторону рационализации политических институтов, сохраня-

лись позиции неформальной политической культуры, характерной для средневековья.

Женщины, близкие к престолу, неизбежно оказывались в центре политического мира Европы начала нового времени. Даже инкорпорируя женщин в исторические нарративы, современные историки не всегда могут точно оценить, насколько политически активны они были.

Женщины королевской семьи не принимали спокойно предписанные политические роли, но находили способы высказать свои мнения так, чтобы они были более приемлемы для представителей сугубо мужской государственной и придворной иерархии. Чтобы нарушить наложенные мужчинами политические ограничения, женщины использовали религиозный патронат и семейные дела, то есть те области, в которых мужчины признавали и терпели женскую власть. Хотя королевские женщины формулировали (облекали) свои просьбы в религиозные и семейные формы (термины), эти просьбы часто были, по своей природе, политическими. Со стороны женщин это были сознательные усилия обойти традиционные сети управления и использовать мужские представления о приемлемом женском поведении в своих интересах или в интересах своих родственников.

Это также были и сознательные попытки играть роль в политической жизни, в той жизни, которая утверждала социальную и личную ценность мужчин, но которая во все большей мере закрывалась для женщин. Благодаря своим линьяжам и воспитанию, королевские женщины были политическими существами. Их браки были политически мотивированными, и они служили в зарубежных странах как неофициальные дипломатические представители своих родных. Никакие трактаты, приготовленные для них исповедниками и моралистами, не могли заставить их с легкостью принять подчинение мужчинам, особенно когда само воспитание и образование подготовило их к выполнению важных официальных функций.

Важное место в обсуждении проблемы «гендер и власть» занимает анализ политического аспекта гендерной дифференциации в западно-европейской истории раннего нового времени, который чрезвычайно рельефно выявляется именно в эту переломную эпоху. Историческая ситуация и события XVI в., и в том числе появление в результате династических инцидентов во многих странах Европы государей женского пола и регентствующих матерей при несовершеннолетних монархах (Изабелла в Кастилии, Мария и Елизавета Тюдор — в Англии, Мария Стюарт — в Шотландии, Екатерина Медичи и Анна Австрийская — во Франции и др.), оставили яркий след в политической мысли этого времени. Так, характерной приметой многих произведений ее выдающихся представителей и дебатов между

ними стало пристальное внимание к неожиданно выдвинувшейся на первый план проблеме, напрямую связанной с тем, что сегодня понимают под термином «социальное конструирование гендера»: может ли женщина, рожденная в королевской семье и обученная «монаршему делу», преодолеть ограничения своего пола? Или иными словами: что было (или что следует считать) главной детерминантой в определении социальной роли индивида — гендер или ранг?

Самыми резкими оппонентами женского правления были английские пуритане и шотландские кальвинисты, которые эмигрировали на континент из-за репрессий «Кровавой Мэри» и Марии де Гиз. В своих сочинениях, опубликованных в изгнании, Кристофер Гудман, Джон Нокс и другие сравнивали Марию Тюдор с Иезавелью и доказывали, что правление женщин противоречит природе, закону и Святому Писанию. Разящие инвективы своего трактата «Первый трубный глас против правления женщин», изданного в Женеве в 1558 г., Джон Нокс направлял в адрес и Марии Тюдор, и Марии Стюарт. Его позиция решительно и ясно сформулирована уже в первой фразе: «Допустить женщину к управлению или к власти над каким-либо королевством, народом или городом противно природе, оскорбительно для Бога, это деяние, наиболее противоречащее его воле и установленному им порядку...»¹⁸ В сочинениях Нокса и его соратников определяющей в оценке правления женщины как «чудовищного» выступала сама принадлежность к женскому полу и ее подданные в дополнительном оправдании для восстания против «такого монстра» не нуждались.

Ирония судьбы состояла в том, что именно в год публикации этого и других аналогичных памфлетов пуританских критиков женского правления, после смерти ревностной католички Марии Тюдор на английский трон взошла защитница реформированной церкви Елизавета, что сделало их негативную позицию по отношению к законности прав женщины занимать престол довольно уязвимой.

И вот тогда-то стало ясно, насколько в действительности мало что определяющим был в этом случае для реформаторов вопрос пола, или то, что нынешние историки называют ген-дерным фактором. «Ваше Величество напрасно гневается на меня из-за моей книги, которая была написана в другие времена и касалась правления других особ, — оправдывается "опасный бунтовщик" Джон Нокс в письме к королеве Елизавете от 20 июля 1559 г. — Господь... вознес Вас на вершину власти, чтобы Вы правили его людьми для славы церкви Господа. Поэтому в своем правлении Вы должны уповать только на вечное провидение Божие, а не на законы, которые из года в год могут меняться. Только в этом случае Ваше правление

будет долгим и счастливым, а я, с моей стороны, буду благословлять и укреплять Вашу власть языком и пером»¹⁹.

Ряд придворных авторов елизаветинского времени выдвинули совершенно новые аргументы против автоматического исключения женщин из порядка престолонаследия. Так, Джон Эйлмер утверждал, что даже замужняя королева может править легитимно, потому что ее подчинение мужу ограничивается частной жизнью и не распространяется на публичную сферу, в которой она и для своего мужа, как для всех своих подданных, является законным монархом. Эту концепцию «расщепленной идентичности» Эйлмер и другие политические мыслители описывали метафорой «двух тел» государя, которая позволяла различать королеву как персону и как воплощение власти, отделяя ее телесную женственность от обнаруживаемых в ней мужских качеств, которые считались необходимыми для управления подданными и которые она могла получить по династическому рождению и воспитанию.

Таким образом, как показала, в частности К. Джордан, Эйлмер и другие защитники «женского правления» отчетливо разделяли пол—секс и пол—род, или гендер²⁰. И сама Елизавета прекрасно осознавала преимущества этой метафоры и использовала сочетание женских и мужских гендерных стереотипов в своих целях, выразив это ярко и лаконично в знаменитой фразе: «Я знаю, что имею тело хрупкой и слабой женщины, но у меня ум и мужество короля»²¹.

Напротив, Жан Боден в своей оппозиции женскому правлению вернулся к постулатам Писания и естественного права и, помимо этого, выдвинул тезис, на который затем в XVII в. чаще всего ссылались его единомышленники в этом вопросе: государство подобно домохозяйству, и потому так же как в домохозяйстве мужу/отцу принадлежит власть над всеми другими, так и в государстве всегда должен править мужчина/монарх. Идея патриархального авторитета и образ Отца использовались монархами для обоснования своих притязаний на власть над подданными, как, например, в утверждении Якова I: «Я — муж, а весь остров — это моя законная жена»²².

Аналогия между королевской и отцовской властью могла «работать» и в обратном направлении — на укрепление авторитета мужского главы домохозяйства. Как подданные не имели никакого или же строго ограниченное право на восстание против своего государя, так и жена и дети не могли оспаривать авторитет мужа/отца в семье, поскольку считалось, что и монархи, и отцы получили свою власть от Бога, а домохозяйство в этом контексте рассматривалось не как частная, а как мельчайшая политическая ячейка и, соответственно, как часть публичной сферы. Как это сформулировал Боден: «Оставив рассуждения о морали философам и теологам, займемся

тем, что относится к политической жизни, и поговорим о власти мужа над женой, которая является источником и основой всякого человеческого общества»²³.

Многие историки указывают на то, что Реформация способствовала упрочению авторитета глав семейств, придав им еще более важные религиозные и надзирательные функции, чем те, которыми они располагали при католицизме. Но многие представители протестантского духовенства также отводили матерям некоторую роль в религиозном и нравственном воспитании, хотя и непременно второстепенную, по сравнению с ролью патриарха — отца семейства. Но в католических странах власть отца в семье в этот период также усиливается в результате проводимой абсолютизмом политики централизации. Например, во Франции между 1556 и 1789 гг. была принята целая серия законов, которые одновременно усиливали и мужской авторитет в семье и власть государства за счет компетенции церкви, которая для признания брака действительным требовала, по меньшей мере, номинального согласия обеих сторон. Новые законодательные акты вводили тюремное заключение для детей, которые не : подчинялись решениям своих отцов, причем сроки наказания для дочерей были значительно дольше, чем для сыновей. Этот двойной пресс семьи и государства нанес существенный ущерб правам женщин распоряжаться своими личными судьбами и собственностью²⁴.

В XVI—XVII вв. власть мужей над своими женами редко оспаривалась, и следствием этого было исключение женщин из дискуссии о политических правах: поскольку замужние женщины в правовом плане находились под опекой супруга, они не могли быть причислены к политически независимым лицам, на тех же основаниях, что и слуги, ученики или держатели. Именно зависимость женщин от своих мужей была использована как повод не прислушаться к их требованиям в тех немногих случаях, когда они открыто предприняли самостоятельные политические акции. Самым ярким примером являются парламентские петиции женщин в эпоху Английской революции. Несколько раз во время Гражданской войны большие группы женщин напрямую обращались к парламенту с петициями по важным вопросам экономики и политики, и неизменно сталкивались с пренебрежением и насмешками²⁵. Если они и получали какой-то ответ, то сопровождавший его комментарий сводился к тому, что подобные вопросы находятся выше женского понимания и что женщины должны пойти домой и спросить своих мужей, ведь поскольку муж представляет свою жену в публичных делах за пределами домохозяйства, то женщины не имеют права обращаться в парламент.

В некоторых женских петициях специально отмечалось, что «не все мы являемся женами», а в петиции 1649 г. были ис-

пользованы самые сильные аргументы, когда-либо звучавшие вплоть до XIX в. в пользу политических прав женщин: «Так как мы убеждены в нашем сотворении по подобию Божьему и в нашем стремлении к Христу, равном с мужчинами, как и в пропорциональной доле свобод этой Республики, нас просто не может не удивлять и не огорчать, что мы кажемся вам настолько презренными, что недостойны подавать петиции или представлять наши жалобы этой достопочтенной Палате... Разве мы не заинтересованы равным образом с мужчинами нашей страны в тех вольностях и гарантиях, которые содержатся в Петиции о правах и других добрых законах?..»²⁶

Язык этого уникального исторического документа совершенно недвусмысленно свидетельствует о том, что его авторы чувствовали себя вправе действовать на политической сцене. Однако никто серьезно не обсуждал эти аргументы, а авторы газетных заметок настоятельно рекомендовали мужьям осуществлять более строгий контроль за своими женами и так загрузить их домашними обязанностями, чтобы у них не было времени беспокоиться о политике.

То, что правовая ответственность за действия жен возлагалась на их мужей, имело и другое, можно сказать, обратное последствие, так как это снимало некоторые психологические преграды и стимулировало участие женщин в таких специфических типах политической активности, как бунты, восстания и другие движения народного протеста. Особенно велика была роль женщин в голодных бунтах, где они часто выступали в качестве зачинщиц, а также в антиналоговых движениях в Голландии и Франции XVI—XVII вв. Лидерство женщин в таких чрезвычайных обстоятельствах, видимо, не воспринималось как нарушение гендерной иерархии, учитывая их кратковременность.. Но когда дело касалось более широких и продолжительных восстаний политического характера массовое вовлечение в них женщин вызывало обостренное внимание и дополнительное беспокойство властей, а, в конечном счете, — особенно ожесточенную реакцию. Из всех возможных способов иерархической организации общества — в соответствии с классом, возрастом, рангом, занятием и т.д. — гендер воспринимался как самый «естественный», а покушения на его незыблемость как самые опасные.

Примечания

¹ Многое здесь было заимствовано историками у антропологов, занимавшихся изучением того, как изменялся статус женщины в публичной сфере. Одной из интереснейших работ этого направления является монография Пэгги Сэнди «Женское влияние и мужское господство: О происхождении неравенства полов» (Sanday P.R. Fe-

male Power and Male Dominance: On the Origins of Sexual Inequality. Cambridge, 1981).

² Эта концепция стала базовой для целого ряда индивидуальных монографий и коллективных проектов (например: Women and Power in the Middle Ages / Eds. by M. Erler and M. Kowaleski. Athens—L., 1988). См. также соответствующий раздел в Библиографии.

³ O'Brien M. The Politics of Reproduction. L, 1981.

⁴ Stacey M., Price M. Women, Power, and Politics. L, 1981.

⁵ Kelly J. Women, History, and Theory. Chicago, 1984. P. 61—62.

⁶ Nicholson L.J. Gender and History. The Limits of the Social Theory in the Age of the Family. N.Y., 1986. P. 201-208.

⁷ McNamara J.A., Wemple S. The Power of Women through the Family in Medieval Europe: 500—1100 // Clio's Consciousness Raised / Eds. by M. Hartman, L.W. Banner. N.Y., 1974.

⁸ Gendered Domains: Rethinking Public and Private in Women's History / Eds. by D.O. Helly, S.M. Reverby. Ithaca-N.Y., 1992; History and Feminist theory / Ed. by A.-L. Shapiro. Middletown (Conn.), 1992. См. также: Elshtain J.B. Public Man, Private Woman. Oxford, 1981; The Public and the Private / Ed. by E. Gamarnikow. L., 1983; Landes J. Women and the Public Sphere: A Modern Perspective // Social Analysis. 1984. Vol. 15. № 4. P. 20-31; Yeatman A. Gender and the Differentiation of Life into Public and Domestic Domains // Ibid. P. 32—49; Hall C. Private Persons versus Public Someones: Class, Gender and Politics in England, 1780—1850 // Language, Gender and Childhood / Eds. by С Steedman et al. L., 1985. P. 10-33; Gender, Ideology, and Action: Historical Perspectives on Women's Public Lives / Ed. by J. Sharistanian. N.Y., 1986; Labour and Love: Women's Experience of Home and Family, 1850-1940 / Ed. by J. Lewis. Oxford, 1986; Wies-ner M.E. Women's Defense of their Public Role // Women in the Middle Ages and the Renaissance: Literary and Historical perspectives / Ed. by M.B. Rose. Syracuse, 1986. P. 1-27; Davidoff L, Hall С Family Fortunes: Men and Women of the English Middle Class, 1780-1850. L., 1987; Kerber L.K. Separate Spheres, Female Worlds, Woman's Place: The Rhetoric of Women's History // Journal of American History. 1988. Vol. 75. № 1. P. 9-39; Poovey M. Uneven Developments: The Ideological Work of Gender in Mid-Victorian England. Chicago, 1988; Peterson M.J. Family, Love, and Work in the Lives of Victorian Gentlewomen. Bloomington—Indianapolis, 1989; Steedman С 'Public' and «Private» in Women's Lives // Journal of Historical Sociology. 1990. Vol. 3. № 4. P. 294-304; etc.

⁹ Amussen S.D. An Ordered Society: Gender and Class in Early Modern England. Oxford-N.Y., 1988. P. 1-33.

¹⁰ Иероним. Письмо к Марцелле о кончине Леи. Пер. И.П. Стрельниковой // Памятники средневековой латинской литературы IV—VII веков / Под ред. С.С. Аверинцева, М.Л. Гаспарова. М., 1998. С. 142-143.

¹¹ Нельзя в этой связи не вспомнить о замечательной женщине — первой немецкой поэтессе и первом враче, аббатиссе, обладавшей визионерским даром («случилось так, что я узрела величайший свет, из которого был глас небесный»), Хильдегарде Бингенской, к

которой обращались за советами короли и императоры, папы и другие высшие церковные деятели (См. одно из ее религиозных стихотворений в Хрестоматии). Подробнее о самой Хильдегарде см., в частности: Сурта Е. Средневековая женская мистика: Хиль-дегарда фон Бинген // Иной взгляд: Международный альманах тендерных исследований. Минск. Март 2001. С. 15—17.

12 Davis N.Z. City Women and Religious Change // Eadem. Society and Culture in Early Modern France. Stanford, 1975. P. 65—96; Collinson P. The Role of Women in the English Reformation // Studies in Church History / Ed. by G.J. Cuming. V. II. L, 1975. P. 258-272; Renaissance, Reformation, Resurgence / Ed. by P. de Klerk. Grand Rapids, 1976; Bainton R.H. Women of the Reformation. Minneapolis, 1977; Marshall S. W. Women in the Reformation Era // Becoming Visible: Women in European History / Eds. by R. Bridenthal, С Koontz. Boston, 1977. P. 165-191; Womanhood in Radical Protestantism 1525-1675 / Ed. by J.L. Irvin. N.Y.-Toronto, 1979.

¹³ См.: Parish D.L. The Power of Female Pietism: Women as Spiritual Authorities and Religious role Models in Seventeenth-Century England // Journal of Religious History. 1992. Vol. 17. № 1. P. 33-46; Mack P. Visionary Women: Ecstatic Prophecy in Seventeenth-Century England. Berkeley etc., 1992; Harrison W. The Role of Women in Anabaptist thought and Practice: the Hutterite Experience of the Sixteenth and Seventeenth Centuries // Sixteenth Century Journal. 1992. V. 23. № 1. P. 49—70; Crawford P. Public Duty, Conscience, and Women in Early Modern England // Public Duty and Private Conscience in Seventeenth-Century England / Eds. by J. Morrill et al. Oxford, 1993. P. 57-76.

¹⁴ Warnicke KM. Women of the English Renaissance and Reformation. Westport (Conn.), 1983; Silent but for the Word: Tudor Women as Patrons, Translators, and Writers of Religious Works / Ed. by M.P. Han-nay. Kent (Ohio), 1985; Triumph over Silence: Women in Protestant History / Ed. by L.R. Greaves. Westport (Conn.), 1985; Wiesner M.E. Women's Response to the Reformation // The German People and the Reformation / Ed. by R. Po-Chia Hsia. Ithaca, 1988; Women in Reformation and Counter-Reformation Europe: Public and Private Worlds / Ed. by S. Marshal. Bloomington, 1989; Rapley E. The Devotes: Women and Church in Seventeenth-Century France. Montreal, 1990 etc.

¹⁵ Mendelson S. The Mental World of Stuart Women: Three Studies. Brighton, 1987. P. 4.

¹⁶ Их стремление обеспечить финансовую поддержку австрийским Габсбургам в Центральной Европе и Фландрии игнорировало ограниченность финансовых ресурсов испанской монархии и шло вразрез с планами герцога Лерма и некоторых государственных советников сконцентрировать эти ресурсы на Иберийском полуострове.

¹⁷ Sanchez M.S. The Empress, the Queen, and the Nun. Women and Power at the Court of Philip III of Spain. Baltimore-L, 1998. P. 5-10, 272—

273.

¹⁸ Цит. по: Английская Реформация. Документы и материалы. М., 1990. С. 55.

¹⁹ Цит. по: Англия в эпоху абсолютизма. Статьи и источники. М.,

1984. С. 57.

²⁰ Jordan C. Renaissance Feminism: Literary Texts and Political Models. Ithaca, 1990.

²¹ Teague F. Elizabeth I: Queen of England // Women Writers of the Renaissance and Reformation. Athens, 1987. P. 542.

²² Цит. по: Wiesner M.E. Women and Gender... P. 243.

²³ Fame С Democracy without Women: Feminism and the Rise of Liberal Individualism in France. Bloomington, 1991. P. 40.

²⁴ Hartley S. Engendering the State: Family Formation and State Building in Early Modern France // French Historical Studies. 1989. Vol. 16. № 1. P. 4-27.

²⁵ Например, в 1649 г. сотни женщин подали прошение об освобождении лидера левеллеров Джона Лильберна, а в 1659 г. семь тысяч квакерских жен подписали петицию в парламент об отмене десятин.

²⁶ Smith H.L. Reason's Disciples: Seventeenth-Century English Feminists. Urbana, 1982. P. 55.

Часть III

Программа спецкурса «История Западной Европы в гендерном измерении»

Предварительные замечания

Программа спецкурса «История Западной Европы в гендерном измерении» разработана для студентов старших (III—V) курсов дневного отделения исторических факультетов университетов и рассчитана на 34 аудиторных часа.

Цель курса — познакомить студентов с одним из наиболее динамично развивающихся направлений современной историографии, с методологией и концептуальным аппаратом женской и гендерной истории, показать эвристические возможности и интегративный потенциал гендерного анализа в истории. Лекции сочетаются с семинарскими занятиями и с обсуждением рефератов и докладов, подготовленных участниками семинара по избранным темам, обеспеченным источниками и литературой.

Задачи учебного курса состоят, во-первых, в том, чтобы дать студентам, специализирующимся по всеобщей истории, целостное представление о важнейших темах и направлениях (исследовательских подходах) в рамках женской и гендерной истории, познакомить их с новейшими концепциями пола, с теми понятиями, моделями и методами гендерного анализа, которые используются в практике гендерно-исторических исследований, а' во-вторых, в том, чтобы показать пути интеграции гендерного подхода в изучение всеобщей истории, а также те новые интерпретации прошлого, которые создаются на его базе.

В курсе лекций нашли отражение становление, эволюция, существенные изменения в предмете и проблематике рассматриваемого исследовательского направления, а также его последние достижения в области конкретно-исторического анализа и в синтетических построениях. Таким образом, в курсе сочетаются и взаимно дополняют друг друга теоретико-историографический и проблемно-хронологический подходы.

Тема 1. История женщин или женская история? (2 ч.)

«Исследования женщин» — предпосылки и условия становления нового междисциплинарного научного направления. «Женская тема» в историографии до 60-х годов XX столетия. Идейное влияние феминистского движения и «истории

101

снизу». «История женщин» как часть социальной феминоло-гии. Предмет «женской истории». Концепция пола и проблема социальной детерминации. Теоретические поиски, процесс «академизации феминизма» и институционализация нового направления в общественных и гуманитарных науках. Характерные черты нового научного сообщества: сплоченность, активизм, изоляционизм. Тематика и методология исследований в конце 1960 — начале 1970-х гг.: изменения в формулировке исследовательских задач. Неомарксистский феминизм и расширение перспективы социально-классового анализа. Способы воспроизводства полового неравенства. История женщин в контексте истории общества.

Тема 2. От истории женщин к гендерной истории (2 ч.)

Обновление феминистской теории и методологии на рубеже 1970-х и 1980-х гг. Новые объяснительные модели и смена парадигм в «женской истории». Преодоление биологического и психологического детерминизма. гендер, или «социокультурный пол». Концептуальный аппарат гендерных исследований и его адаптация в историографии. Сильные и слабые стороны гендерно-исторического анализа. Синтетическая (системная) модель гендера, разработанная Джоан Скотт.

Соотношение между понятиями класса и гендера, социальной и гендерной иерархией. Как выглядит гендерная составляющая в динамике отношений господства и подчинения? Изменения в предмете, проблематике, методах и источнико-вой базе исследований 1980-х гг.: становление собственно тендерной истории. Основные сюжетные узлы гендерной истории, темы конкретно-исторических работ, их распределение в пространственно-временном диапазоне.

Тема 3. гендерные представления и гендерная идеология (4 ч.)

Представления о гендерных ролях и различиях. Понятие чести и его высокая степень гендерной дифференцированнос-ти. Дискуссии q соотношении гендерного сознания, разных форм дискурса и общественной практики. Методологические проблемы, связанные с анализом литературных текстов.

Нормы, регламентировавшие поведение по гендерному признаку. Роль негативных стереотипов мужского восприятия в формировании гендерной идеологии; ее исключительно устойчивый характер, фиксация и последовательное воспроизве-

дение в религиозных, юридических, научных, литературных текстах на протяжении многих веков.

Мизогинизм и актуализация негативных стереотипов в ситуациях экономической нестабильности и социального напряжения. гендерные интерпретации «Великой охоты на ведьм». Изменения в гендерной идеологии в результате интеллектуальных сдвигов, порожденных Возрождением, реформацион-ными течениями XVI в. и научной революцией XVII в. Ренес-сансные споры о «женской природе». Изучение литературной «памфлетной войны» и дискуссия о возникновении идеологии феминизма в XVII веке.

Представления о женской сексуальности и инструменты контроля и самоконтроля. Феминистская критика теории М. Фуко. Групповые представления и их интериоризация: гендерная идентичность.

Тема 4. Гендерная асимметрия в браке и семье (2 ч.)

Институты семьи и брака в гендерно-исторических исследованиях. Их ключевые характеристики, изменяемость и дифференциация. Проблема принуждения и свободы в выборе партнера. Дискуссии по вопросам об эволюции брачных моделей и о характере внутрисемейных отношений. Отсутствие прямых и скупость косвенных данных о внутрисемейных отношениях в средних и низших слоях общества. Расширение источниковой базы во второй половине 1980-х гг. Брак и семья в Западной Европе от античности до нового времени сквозь призму гендерных представлений.

Тема 5. гендер в экономике: разделение труда и контроль над собственностью (2 ч.)

Роль женщин в хозяйственной сфере в средние века и в начале нового времени. Трансформация гендерных отношений в связи с генезисом капитализма. Двойственность изменений статуса женщин в экономике переходной эпохи как следствие изменения в понимании самой трудовой деятельности. Маргинализация женского труда и проблема трудового резерва. Роль гендерной принадлежности в оценке качества труда и его оплаты. Цеховая идеология и ее гендерная ориентация. Гендерная асимметрия в доступе к управлению собственностью и ее социальная дифференциация. Дискуссии гендерных историков: чего же все-таки больше — изменений или преемственности?

102

103

Тема 6. гендер, власть и «теория разделенных сфер» (4 ч.)

Система властных отношений в обществе. Легитимная власть, формальный авторитет и неформальное влияние. Роль гендера в распределении властных полномочий. Антропологи и социологи о маскулинизации публичной сферы и совмещении дихотомии мужского/женского и публичного/приватного (общественного/частного). Проявления гендерной иерархии на разных уровнях. Раскрытие ее сложности и противоречивости в микроисторических исследованиях по истории разных стран Западной Европы. Исторические изменения конфигурации частной и публичной сфер от древности до современности как опосредующее звено в социальной детерминации гендера.

Концепция «women's power». Инструменты и формы влияния женщин на принятие решений в публичной сфере. Женские «сети влияния» в конкретно-историческом воплощении. Политический аспект гендерной дифференциации в европейской истории. «Два тела» государя и концепция «расщепленной идентичности»: гендер или ранг в политической истории XVI в. Женщины в революции: политическая активность в свете проблемы прав и ответственности. Метафора разделенных сфер как способ закрепления гендерного неравенства и как теоретическая модель «женской истории».

Тема 7. гендерный статус, историческая периодизация и проблема синтеза (2 ч.)

История женщин «первого поколения» и задача пересмотра принятых схем периодизации европейской истории. гендерные константы и гендерная динамика. «Их собственная история»: проблема периодизации на базе изменений в гендерном статусе. Что такое прогресс в гендерной перспективе: «Было ли у женщин Возрождение?» Отсутствие прямой корреляции между статусом женщин и характером общественной организации. Попытки периодизации истории Западной Европы на основе гендерно-дифференцированного подхода. «Неподвижная история?»: дискуссия о преемственности и изменчивости в гендерной истории при переходе от средневековья к новому времени.

Как вернуть истории «оба пола»? Сближение гендерной истории с другими историческими дисциплинами: объективные и субъективные трудности. Совмещение гендерного и социального анализа в конкретно-исторических исследованиях. гендерная проблематика в контексте западно-европейской политической, социальной, культурной и интеллектуальной истории. гендер и история повседневности. гендер, история индивида и «персональная история». Методологическая и источниковая

104

база микроисторических гендерных исследований. Проблема комбинации микро- и макро-подходов в гендерной истории.

Семинарские занятия (16 час.)

1. гендерная идеология и гендерная мифология: от раннего христианства к инквизиции и «охоте на ведьм».

2. Воспитание и образование в средневековой Европе: ген-, дерный аспект.

3. «Град Женский»: Кристина Пизанская и ее последовательницы.

4. «гендерный профиль» гуманистической педагогики.

5. Своим голосом: «женская литература» от античности к современности.

6. гендерные представления в европейской литературе раннего нового времени.

7. Пол и гендер в философской мысли нового времени.

Образы прошлого: персональный подход в гендерных исследованиях.

Библиография

1. Женские и гендерные исследования: вопросы теории и метода

AlkoffL. Cultural Feminism versus Post-Structuralism // Signs. 1988. V. 13. № 3.

Andersen M. Thinking About Women: Sociological and Feminist Perspectives. N.Y., 1983.

The Authority of Experience: Essays in Feminist Criticism / Eds. by A. Diamond, L.R. Edwards. Amherst (Mass.), 1977.

Beard M.R. Woman as a Force in History. N.Y., 1971. Benhabib S. Situating the Self: Gender, Community and Postmodernism in Contemporary Ethics. Cambridge, 1992.

Benjamin J. The Bonds of Love: Psychoanalysis, Feminism, and the Problem of Domination. N.Y., 1988.

Bennett J.M. Feminism and History // Gender and History. 1989. № 1. P. 251-272.

Bennett J.M. Medieval Women, Modern Women: Across the Great Divide // Culture and History, 1350—1600: Essays' on English Communities, Identities and Writing / Ed. by D. Aers. L, 1992. P. 147-175.

Bennett J.M. Who Asks the Questions for Women's History? // Social Science History. 1989. V. 13. № 4. P. 471-477.

Bennett J.M. Women's History: A Study in Continuity and Change // Women's History Review. 1993. V. 2. № 2. P. 173-184.

Between Feminism and Psychoanalysis / Ed. by T. Brennan. L—N.Y., 1989.

Bock G. Women's History and Gender History: Aspects of an International Debate // Gender and History. 1989. V. 1. № 1. P. 7-30.

Boissevain J. Network Analysis: Studies in Human Interaction. The Hague — P., 1973.

Braidotti R. Nomadic Subjects: Embodiment and Sexual Difference in Contemporary Feminist Theory. N.Y., 1994.

Brooks A. Postfeminisms: Feminism, Cultural Theory and Cultural Forms. L.-N.Y., 1997.

Butler J. Bodies That Matter: On the Discursive Limits of Sex. N.Y.—L., 1993.

Butler J. Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity. N.Y.— L, 1990.

Canning K. Feminist History after the Linguistic Turn: Historicizing Discourse and Experience // Signs. 1994. V. 19. P. 368-404.

Chartier R. Differances entre les sexes et domination symbolique (note critique) // Annales. 1993. A. 48. № 4. P. 1005-1008.

106

Chodorow N. The Reproduction of Mothering: Psychoanalysis and the Sociology of Gender. Berkeley etc., 1978. Cixous H. Ilia. P., 1980.

Cixous H., Clement C. The Newly Born Woman. Minneapolis, 1986. Clio's Consciousness Raised: New Perspectives on the History of Women /

Eds. by M.S. Hartman and L.W. Banner. N.Y., 1974. Connell R.W. Masculinities. Cambridge, 1995.

Current Issues in Women's History / Eds. by A. Angerman et al. L, 1989. Davis N.Z. Gesellschaft und Geschlechter. Vorschlage fur eine neue Frauengeschichte // Frauen und Gesellschaft am Beginn der Neuzeit / Hrsg. von N.Z. Davis. Berlin, 1986. S. 117-132.

Davis N.Z. Women's History as Women's Education // Women's History and Women's Education / Eds. by N.Z. Davis and J. Scott. Northampton (MA), 1985. P. 7-17.

Davis N.Z. «Women's History» in Transition: The European Case // Feminist Studies. 1976. № 3. P. 83-103. Degler CN. Is There a History of Women? London, 1975. DeKoven M. Rich and Strange: Gender, History, Modernism. Princeton,

1991. Destabilising Theory: Contemporary Feminist Debates / Eds. by M. Barrett,

A. Phillips. Cambridge, 1992.

Downs L.L. If «Woman» is Just an Empty Category, Then Why am I Afraid to Walk Alone at Night? Identify Politics Meets the Postmodern Subject // Comparative Studies in Society and History. 1993. V. 35. № 1. P. 414-437.

Doy G. Seeing and Consciousness: Women, Class and Representation. Oxford, 1995.

Ellman M. Thinking About Women. N.Y., 1968. Epstein C.F. Deceptive Distinctions: Sex, Gender, and the Social Order.

New Haven and N.Y., 1988. Evans-Pritchard E.E. The Position of Women in Primitive Societies and

Other Essays in Social Anthropology. L, 1965.

Felman S. What Does a Woman Want? Reading and Sexual Difference. Baltimore, 1993.

Felski R. The Gender of Modernity. Cambridge (Mass.), 1995. Feminine Sexuality: Jacques Lacan and the ecole freudienne / Eds. by

J. Mitchell, J. Rose. N.Y., 1982.

Feminism and Methodology / Ed. by S. Harding. N.Y., 1987. Feminism/Postmodernism / Ed. by L. Nicholson. N.Y., 1980. Feminist Knowledge / Ed. by S. Gunew. L., 1990. Feminists Revision History / Ed. by A.-L. Shapiro. New Brunswick, 1994. Feminists Theorize the Political / Eds. by J. Butler, J.W. Scott. N.Y.-L,

1992. Firestone S. The Dialectics of Sex: The Case for Feminist Revolution. N.Y.,

1970.

Fox-Genovese E. Placing Women's History in History // New Left Review. 1982. № 133. P. 5—29.

107

Frauengeschichte — Geschlechtergeschichte / Hrsg. K. Hausen, H. Wun-der. Frankfurt a. M, 1992.

Frosh S. Sexual Difference: Masculinity and Psychoanalysis. L, 1994. Fuss D. Essentially Speaking: Feminism, Nature, and Difference. L., 1989. Gallop J. Thinking Through the Body. N.Y., 1988.

Garber M. Vested Interests: Cross-Dressing and Cultural Anxiety. N.Y.—L, 1991.

The Gender of Power / Eds. by K. Davis et al. L, 1991. Gilligan С In a Different Voice. Cambridge (Mass.), 1982. Gilmore D.D. Manhood in the Making: Cultural Concepts of Masculinity. New Haven, 1990.

Goffman E. Gender Display // Studies in the Anthropology of Visual Communications. 1976. № 3. P. 69—77.

Goodman D. Public Sphere and Private Life: Toward a Synthesis of Current Historiographical Approaches to the Old Regime // History and Tlieory. 1992. Vol. 31. № 1. P. 14-20.

Gordon L. What's New in Women's History? // Feminist Studies/Critical

Studies / Ed. by T. de Lauretis. Bloomington, 1986. Grosz E. Jacques Lacan: A Feminist Introduction. L, 1990.

Grosz E. Volatile Bodies: Toward a Corporeal Feminism. Bloomington (Ind.), 1994.

Gullickson G.L. Women's History, Social History, and Deconstruction // Social Science History. 1989. V. 13. № 14. P. 463-469.

Hall С White, Male and Middle Class: Explorations in Feminism and History. N.Y., 1992.

Haraway D. Simians, Cyborgs, and Women: The Reinvention of Nature. L., 1991.

Hartsock N. Money, Sex, and Power: Toward a Feminist Historical Materialism. Boston, 1983.

Hill B. Women's History: A Study in Change, Continuity, or Standing Still? // Women's History Review. 1993. V. 2. № 1. P. 5-22.

Une histoire des femmes est-elle possible? / Ed. by M. Perrot. Marseille, 1984.

Histoire des femmes, histoire sociale // Annales. 1993. A. 48. № 4. P. 997— 1027.

History and Feminist Theory / Ed. by A.-L. Shapiro Middletown (Conn.), 1992.

Hodgkin K. Historians and Witches // History Workshop Journal. 1398. № 45. P. 271-277.

Horrocks R. Masculinity in Crisis: Myths, Fantasies and Realities. L., 1990. Hudson K. The Place of Women in Society. L, 1970.

Hufton O. Women in History: Early Modern Europe // Past and Present,

1983. № 101. P. 125-141. Illich I. Gender. N.Y., 1982.

Irigaray L. Ethique de la difference sexuelle. P., 1984. Irigaray L. This Sex Which Is Not One. Ithaca, 1985.

108

Irigaray L. Speculum of the Other Woman. Ithaca, 1985.

Jacobus M. Reading Woman: Essays in Feminist Criticism. N.Y., 1986.

Janeway E. Man's World, Woman's Place: A Study in Social Mythology.

Harmondsworth, 1977. Janssen-Jurreit M. Sexism: The Male Monopoly on History and Thought.

N.Y., 1982.

Jardine A. Gynesis. Configuration of Woman and Modernity. Ithaca, 1985. Johnson S. Language and Masculinity. Cambridge, 1997. Kelly J. Women, History, and Theory. Chicago, 1984. Kelly- Gadol J. The Social Relation of the Sexes: Methodological Implications of Women's History // Signs: A Journal of Women in Culture and

Society. 1976. Vol. 1. № 4. P. 809-824. Kessler E.S. Women: An Anthropological View. N.Y., 1976. Kristeva J. Desire in Language: A Semiotic Approach to Literature and Art.

N.Y., 1980.

Kristeva J. Tales of Love. N.Y., 1987. Lauretis T. de. Technologies of Gender: Theories of Representation and

Difference. Bloomington, 1987. Leacock E.B. Myths of Male Dominance. N.Y., 1981. Lerner G. The Creation of Patriarchy. N.Y.-Oxford, 1986. Lerner G. The Majority Finds Its Past. Placing Women in History. N.Y.,

1979. Liberating Women's History: Theoretical and Critical Essays / Ed. by

B.A. Carroll. Urbana (III), 1976. Lorber J. Paradoxes of Gender. New Haven—L., 1994. Lowe M., Hubbard R. Woman's Nature: Rationalisations of Inequality.

N.Y., 1983. The Making of Masculinities: The New Men's Studies / Ed. by H. Brod.

Boston, 1987.

McNay L. Foucault and Feminism: Power, Gender and the Self. Cambridge, 1992. Men, Masculinities, and Social Theory / Eds. by J. Hearn, D. Morgan. L,

1990.

Miller N. The Poetics of Gender. N.Y., 1986. Miller N. Subject to Change: Reading Feminist Writing. N.Y., 1988. Millett K. Sexual Politics. N.Y., 1970. Mitchell J. Psychoanalysis and Feminism: Freud, Reich, Laing and Women.

L., 1971.

Mitchell J. Woman's Estate. N.Y., 1972.

Moi T. Sexual/Textual Politics: Feminist Literary Theory. N.Y., 1985. Nature, Culture and Gender / Eds. by S.C. MacCormack and M. Strathern.

Cambridge, 1980. The New Feminist Criticism. Essays on Women, Literature and Theory /

Ed. by E. Showalter. N.Y., 1985. Nicholson L.J. Gender and History. The Limits of the Social Theory in the

Age of the Family. N.Y., 1986.

109

Nicholson LJ. Interpreting Gender // Signs. 1994. V. 4. P. 79—105.

Nye A. Words of Power: A Feminist Reading of the History of Logic. N.Y., 1990.

Oakley A. Sex, Gender and Society. N.Y., 1972.

Oakley A. Subject Women. N.Y., 1981.

O'Kelly Ch. G. Women and Men in Society, N.Y., 1980.

Ong W. Fighting for Life: Contest, Sexuality and Consciousness. Ithaca, 1981.

Pateman С The Sexual Contract. Cambridge, 1988.

Perrot M. Les femmes, le pouvoir, l'histoire // Histoire des femmes. P., 1987. P. 205-222.

Perrot M. Sur l'histoire des femmes en France // Revue du Nord. 1981. № 63. P. 569-579.

Rethinking Kinship and Marriage / Ed. by R. Needham. L, 1971. Renzetti C, Curran D. Women, Men and Society. Boston, 1992. Rewriting Women's History. Changing Perceptions of the Role of Women in Politics and Society / Ed. by S.J. Kleinberg. Berg, 1988.

Riley D. Am I That Name? Feminism and the Category of «Women» in History. L, 1988.

Rowbotham S. Woman's Consciousness, Man's World. Baltimore, 1973. Sanday P.R. Female Power and Male Dominance: On the Origins of Sexual Inequality. Cambridge, 1981.

Scott A.F. Woman's Place is in the History Books // Making the Invisible Woman Visible. Urbana, 1984. P. 361-370.

Scott J. W. Women in History: The modern period // Past & Present. 1983. № 101. P. 28-50.

Scott J.W. Gender and the Politics of History. N.Y., 1988.

Scott J. W. Gender: A useful category of historical analysis // American Historical Review. 1986. V. 91. № 5. P. 1053-1075.

Scott J. W. Deconstructing equality-versus-difference: Or the uses of post-structuralist theory of feminism // Feminist Studies. 1988. Vol. 14. № 1. P. 34.

Sex and Class in Women's History / Eds. by J.L. Newtown et al. L, 1983. Sex and Gender in Historical Perspective / Eds. by E. Muir, G. Ruggiero. Baltimore, 1990.

Sex and Violence: Issues in Representation and Experience / Eds. by P. Harvey, P. Gow. L., 1994.

The Sexual Dynamics of History: Men's Power, Women's Resistance / Eds.

by London Feminist History Group. L, 1983. Sexual Meanings: The Cultural Construction of Gender and Sexuality / Eds.

by S.B. Ortner and H. Whitehead. Cambridge (Mass.), 1981.

Sexual Stratification: A Cross-Cultural View / Ed. by A. Schlegel. N.Y., 1977.

Silverman K. Male Subjectivity at the Margins. L., 1992.

The Social Construction of Gender / Eds. by J. Lorber, S.A. Farrell. New-bury Park, 1991.

110

Social Structures: A Network Approach. Cambridge, 1988. Social Structure and Network Analysis. Beverly Hills, 1982.

Spelman E.V. Inessential Woman. Problems of Exclusion in Feminist Thought. Boston, 1988.

Stoller R.J. Sex and Gender. 2 vols. N.Y., 1975. Stone M. When God Was a Woman. N.Y., 1976.

Studying Medieval Women: Sex, Gender, Feminism / Ed. by N.F. Partner // Speculum. 1993. V. 68. № 2.

Sullerot E. Women, Society and Change. N.Y., 1976.

Summerskill E. A Woman's World. L, 1967.

Thomas K. The Double Standard // Journal of the History of Ideas. 1959.

V. 20. P. 195-216. Tilly L.A. Gender, Women's History and Social History // Social Science

History. 1989. V. 13. № 4. P. 439-462. Tilly LA. Women's History and Family History: Fruitful Collaboration or

Missed Connection? // Journal of Family History. 1987. № 12. P. 303-

315.

Tolson A. The Limits of Masculinity. L., 1977. Toward an Anthropology of Women / Ed. by R.R. Reita. N.Y., 1975. Walby S. Women and Social Theory. Oxford, 1989. Weiblichkeit oder Feminismus? Beitrage zur interdisciplinaren Frauentagung /

Hg. С Opitz. Weingarten, 1984. Weiblichkeit in geschichtlicher Perspektive / Hg. U.A.J. Becher, J. Riisen

Frankfurt a. M., 1988.

Wesel U. Der Mythos vom Matriarchat: Uber Bachofens Mutterrecht und die Stellung der Frauen in friihen Gesellschaften. Frankfurt a. M., 1980.

Woman: An Issue / Eds. by L.R. Edwards et al. Boston, 1972.

Woman's Nature. Rationalizations of Inequality / Eds. by M. Lowe and

R. Hubbard. N.Y., 1983. Women, Culture, and Society / Eds. by M.Z. Rosaldo and L. Lamphere.

Stanford, 1974. Women, Knowledge, and Reality: Explorations in Feminist Philosophy /

Eds. by A. Garry, M. Pearsall. Boston, 1989. Women, Men and Gender: Ongoing Debates / Ed. by M.R. Walsh. New

Haven-L., 1997. Women's Work: Development and the Division of Labor by Gender / Eds.

by E. Leacock, H.I. Safa. N.Y., 1986. Worlds Between. Historical Perspectives on Gender and Class / Ed. by

L. Davidoff. N.Y., 1995. Writing Women into History / Eds. by F. Dieteren, E. Kloek. Amsterdam,

1990. Writing Women's History. International Perspectives / Eds. by K. Offen et

al. Bloomington (Ind.), 1991.

Абубикирова Н.И. Что такое «гендер»? // Общественные науки и современность. 1996. № 6.

111

Айвазова С.Г. Что означает понятие «гендер»? // Деловая женщина М., 1992. № 1.

Айслер Р. Чаша и клинок. М., 1993.

Бовуар С. де. Второй пол. Пер. с франц. М. СПб., 1998.

Бок Г. История, история женщин, история полов // Альманах THESIS. 1994. Выпуск 6 (Женщина, мужчина, семья). С. 170—200.

Брандт Г.А. Природа женщины как философская проблема. Екатеринбург, 1999.

Будде Г.Ф. Пол истории // Пол, гендер, культура: Немецкие и русские исследования / Под ред. Э. Шоре и К. Хайдер. М., 1999. С. 131— 154.

Введение в гендерные исследования. Ч. I. Учебное пособие / Под ред. И. Жеребкиной. Харьков—СПб., 2001.

Введение в гендерные исследования. Ч. II. Хрестоматия / Под ред. С. Жеребкина. Харьков—СПб., 2001.

Воронина О.А. Пол и гендер как категории феминистской философии //

Философские исследования. № 4. С. 80—89. гендерный фактор в языке и коммуникации. Иваново, 1999. Гендер, семья, культура / Под ред. В.А. Тишкова. М., 1997.

гендерная методология в общественных науках / Под ред. И. Жеребкиной. Харьков, 2000.

Гендерные аспекты социальной трансформации / Под ред. М. Малышевой. М., 1996.

Гендерные исследования: Феминистская методология в социальных науках / Под ред. И. Жеребкиной. Харьков, 1998.

Гиллиган К. Иным голосом // Этическая мысль. 1991. М., 1992. С. 352-371.

Дингес М. Историческая антропология и социальная история: Через теорию «стиля жизни» к «культурной истории повседневности» // Одиссей. Человек в истории. 2000. М., 2000. С. 96-124.

Женщина, гендер, культура / Под ред. 3. Хоткиной и др. М., 1999.

Жеребкина И. «Прочти мое желание». Постмодернизм, психоанализ, феминизм. М., 2000.

Здравомыслова Е.А., Темкина А.А. Исследования женщин и гендерные исследования на Западе и в России // Общественные науки и современность. 1999. № 6. С. 177—185.

Здравомыслова Е.А., Темкина А.А. Социальное конструирование тендера // Социологический журнал. 1998. № 3/4. С. 171—182. Кирилина А.В. Гендер: Лингвистические аспекты. М., 1999. Клецша КС. гендерная социализация. СПб., 1998.

Лорбер Дж. Пол как социальная категория // Альманах THESIS. 1994. Выпуск 6 (Женщина, мужчина, семья). С. 127—136.

Миллеш К. Теория сексуальной политики // Вопросы философии. 1994. № 9. С. 23-58.

Мифология и повседневность: гендерный подход в антропологических дисциплинах / Сост. К.А. Богданов, А.А. Панченко. СПб., 2001.

Поллак Р. Трансакционный подход к изучению семьи и домашнего хозяйства // Альманах THESIS. 1994. Выпуск 6 (Женщина, мужчина, семья). С. 50—76.

Пушкарева Н.Л. Гендерные исследования: Рождение, становление, методы и перспективы // Вопросы истории. 1998. № 6. С. 76—86.

Пушкарева Н.Л. Зачем он нужен, этот «гендер»? (Новая проблематика, новые концепции, новые методы анализа прошлого) // Социальная история. Ежегодник 1998/99. М., 1999. С. 155-174.

Пушкарева Н.Л. История женщин и гендерный подход к анализу прошлого в контексте проблем социальной истории // Социальная история. Ежегодник. 1997. М., 1998. С. 69—91.

Пушкарева Н.Л. «Пишите себя!» (Гендерные особенности письма и чтения) // Сотворение Истории. Человек — Память — Текст / Отв. ред. Е.А. Вишленкова. Казань, 2001. С. 241—273.

Пушкарева Н.Л. Андрогинна ли Мнемозина? (Гендерные особенности запоминания и исторической памяти) // Там же. С. 274—303.

Репина Л.П. «Женская история»: Проблемы теории и метода // Средние века. Вып. 57. 1994. С. 103-109.

Репина Л.П. История женщин сегодня (Историографические заметки) // Человек в кругу семьи. Очерки по истории частной жизни в Европе до начала нового времени / Под ред. ЮЛ. Бессмертно